Клавдия стояла на краю карьера, возле хорошо прикрытого со всех сторон родничка, куда никакие шальные пули не залетали. Услышав голос Беркута, она медленно, преодолевая оцепенение, повернулась к нему, бледная, растерянная, и широко раскрытыми от испуга глазами показала сначала на дрожащую руку, а потом на лежащий в стороне котелок. Пуля пробила его навылет и на заснеженные камни вытекали остатки небесно чистой воды.
– По мне стреляли, – еле вымолвила она. И, пытаясь сжаться в комочек, прислонилась к груди капитана, ища у него защиты. – Нам надо спрятаться. Оттуда, прямо из камней.
– Но там только свои. Присядь, я сейчас. – Выхватив пистолет, он метнулся в сторону, а Клавдия, вместо того, чтобы тоже отскочить за ближайший валун, наклонилась к котелку, наверное, хотела поднять его. Однако вторая пуля выбила посудину прямо у нее из-под руки.
– Войтич! – озверело рявкнул Беркут, поняв вдруг, что происходит. Между камнями, куда показывала Клавдия, чернел «лисий лаз», ведущий в бункер Войтич. Если нагнуться, его можно увидеть. – Калина, прекратить стрельбу! Клавдия – за выступ!
Мальчевский прямо с гребня прыгнул к учительнице, оттеснил ее за ближайший выступ, залег и, не раздумывая, свинцово прошелся по камням у лаза.
– Не стрелять! – остановил его Беркут. – Я сказал: прекратить! Господи, Войтич, мы тут переживаем по поводу того, что вы до сих пор не вернулись с того берега…
– Вернулась, как видишь, – язвительно ответила Войтич.
– Это меня, конечно, радует.
Дверца, ведущая в потайной застенок, была открыта. Держа пистолет наготове, капитан спустился по лесенке и толкнул ногой дверцу самого бункера.
– Ой, как ты перепугался, капитан! Ой, как занервничал! – ядовито прохихикала Калина. Она уже сидела на стуле возле нар и старательно прочищала шомполом ствол карабина. Ни один боец гарнизона не чистил свое оружие после каждого боя столь старательно, как это делала Войтич, капитан давно успел заметить это. – Только «учиху» эту твою я все равно пристрелю, не убережешь.
– Слушай, ты, – захватил ее капитан за грудки ватника, совершенно забыв, что имеет дело с женщиной. – Я не знаю, кем ты на самом деле была в своем лагере и как вела себя там… Но здесь тебе не лагерь! И ты не надзирательница. Поняла?! – Андрей приподнял ее на носки, несколько раз тряхнул так, что нары зашатались, и, силой усадив на стул, тотчас же вырвал из рук карабин. – Быстро отвечай: кто заставил тебя стрелять по учительнице, по мне, командиру гарнизона, и по Мальчевскому? – теперь уже умышленно усугублял он ситуацию. – Кем ты подослана? Немцами? Гестапо, полицией?! Ну, быстро, быстро! У тебя не так много времени, как тебе кажется!
– Если бы меня подослали убрать командира, я бы его давно убрала, – мрачно пробубнила Войтич, понимая, что история приобретает какой-то зловещий для нее оттенок. – Это я по Клавдии стреляла. Появилась она тут в своем дурацком тулупчике, а я смотрю: фриц-фрицем…
– И ты с пятнадцати шагов не попала в этого «фрица»? Лежа, имея возможность старательно прицелиться, не попала? В котелок дважды, а в самого «фрица» нет? Хватит вилять, Войтич!
– Надо было в нее, ты прав, – вздохнула Калина, поднимаясь и по-мужски швыряя шапкой о стенку. – Пожалела. Забыла лагерное правило: «Никогда не жалей зэка. Появится у него возможность, он тебя не пожалеет».
– Но здесь не лагерь. А учительница Зоренчак, эта женщина, мужественно спасавшая жизнь майору, не зэк. Ты вообще-то нормальный человек? Осталось в тебе хоть что-нибудь от человеческого, от женского, в конце концов?
– Ну, «женским» ты меня не кори, – резко отреагировала Войтич. – Об этом ты лучше своего лейтенанта спроси.
– Какого еще лейтенанта? Какого лейтенанта, я спрашиваю?!
– Того, Глодова, или как там его. Он как раз по этой части…
– Глодов?! Почему ты назвала Глодова? Ты спала с ним? Впрочем, знаешь… Меня это не касается. Это ваши личные дела, Войтич. Вы покушались на жизнь учительницы и должны отвечать за это перед судом.
– Да ладно тебе: «перед судом»!.. Перед каким еще судом? Нас всех уже давно приговорили. Причем к «вышке». Всех без исключения.
– Вот вы где, апостолы тайной встречи! – появился на ступеньках Мальчевский. – И что говорит эта гидра мирового терроризма? – кивнул он в сторону Калины.
– Заткнись, жмот бердичевский, – парировала та. – Послушай, капитан, не знаю, каким таким судом ты собираешься меня судить. Но стерву эту, немецкую, убери отсюда. Я понимаю, она тебе в хате Брылы дает уроки немецкого. Но это ваше дело. А только я тебя предупредила: убери ее с моих глаз. Я этих стервух-грамотух на дух не переношу. Еще с лагеря. А твоя Клавка очень напоминает мне кое-кого из них.
– Значит, убрать? – вдруг совершенно успокоенным, мирным голосом вопросил Беркут. – Что, не по нутру? Оскорбила, обидела?
– Да это она так соперниц не терпит, аспида новгородская! – съязвил Мальчевский. – Не хватайся за свою пукалку, я пальну раньше.
