– Но, позвольте… Существует же такое понятие, как «военная хитрость», – присел у костра Глодов. Он не собирался так легко отступать от своей идеи. – Та самая, на которой строится вся работа любой разведки мира. Выиграть полтора-два часа, зная, что наши войска уже должны выйти к реке… Это значит, выстоять. Сохранить десятки жизней. Кто там будет разбираться на международных конференциях: вывешивал капитан Беркут белый флаг, или же немецкому офицеру просто-напросто померещилось? Так о чем речь, капитан?
– Война имеет свои законы, символы и традиции. И с ними нужно считаться.
– Война имеет какие-то там законы и традиции?! – искренне изумился Глодов. – Я-то до сих пор считал, что война – это бандитизм. Международный, массовый бандитизм, – нервно расшевеливал он безнадежно угасающие угли. – Какие у нее могут быть законы? А если они и существуют, то ради того, чтобы выиграть хотя бы один бой, спасти хоть одного солдатика, я готов нарушить их все до единого.
– Божественно, лейтенант, божественно. Вот только я себе такой роскоши позволить не могу, не имею права, – поднялся со своего места Беркут. – Это уже вопрос офицерской чести.
– При чем здесь честь? Нет, при чем здесь честь?! Если речь идет о борьбе с фашистами, с оккупантами. И вообще что это за честь такая, «офицерская»? Ты не знаешь, а, Кремнев?
– Офицер, заявивший, что он не знает, что это такое, должен снять с себя офицерские погоны, – холодно процедил Кремнев.
– Жди, сниму! Мне их вручила Родина, понял? А все эти ваши разговоры об офицерской чести…
– …попахивают белогвардейщиной, – сдержанно завершил за него Беркут. – Это мы уже слышали. Продолжим дискуссию после окончания войны. А пока слушайте приказ: лейтенант Кремнев, вернуть бойцов с вала. Оставить там десять добровольцев. Задача: придержать немцев на полчаса, сбить спесь. Остальных бойцов заслона отправить в штольню. Вы со своим взводом займете оборону здесь, на пространстве от руин до танка.
– Есть, вернуть и занять! – Конец приказа Кремнев дослушивал, уже выбежав из руин. У него оставалось слишком мало времени.
– Знаю, мне на косу, – опередил капитана Глодов. – Только с теми силами, которыми мне поручено командовать, больше часа не продержаться. Мы должны были уйти из этого каменного мешка еще ночью. Можете считать, капитан, что жизнь полсотни людей – на вашей совести. Если, конечно, вам самому удастся уцелеть. Честь имею, – козырнул он, язвительно улыбнувшись.
«В общем-то, он прав. Когда противник блокирует нас в штольнях, счет пойдет на минуты, – подумал Беркут, глядя вслед прихрамывавшему Глодову. – Но все же существуют символы, предавать которые не имеет права ни один офицер. Белый флаг переговоров, перемирия и сдачи на милость врага – один из них, и, возможно, один из самых древних и уважаемых. Нет, на такую “хитрость” я пойти не смогу».
Но отношения с Глодовым обострялись – это Громов чувствовал.
Без пяти двенадцать немецкий офицер вновь прокричал свои условия сдачи, однако переводчик был другой. Тот, что переводил раньше, говорил с заметным украинским акцентом. Этот же явно был русским. С таким «аканьем» и таким твердым, вызванивающим медью, «г» могли говорить только где-нибудь в Москве или во Владимире, да еще в некоторых местах в Сибири. Но самое странное, что голос… голос показался ему знакомым. Он не мог вспомнить, где и когда слышал его, но знакомый. Этого ощущения не снимал даже слегка искажавшие его рупор и расстояние.
– Все в укрытие! – зычно скомандовал он бойцам, занимавшим позиции у самой кромки каменоломен. – Сразу же после обстрела занять позиции и приготовиться к бою!
«Двенадцать десять…». Беркут еще успел подумать: «Что-то они сегодня не пунктуальны», как в ту же минуту грянул артиллерийско-минометный залп. Стволов двадцать. Андрей был поражен меткостью, с которой он накрыл каменоломню, карниз над ней и пятачок между входом, карьером и южным валом.
Только после третьего залпа, когда уже были обстреляны и вход в штольню на конце косы, и руины хутора, орудия начали бить вразнобой, по всей площади, которую должны были занимать бойцы гарнизона. Прямо на глазах у Беркута взрывной волной сбросило с карниза на острые камни чуть поотставшего гвардейца, из тех, что прибыли со старшим сержантом Акудиновым. В госпитальной катакомбе от взрыва снаряда обвалился пласт крыши, под которым погибло двое раненых. А тут еще старшина Кобзач сообщил по телефону, что осколком рассекло предплечье бойцу, пытавшемуся засечь батарею, бьющую с того берега.
– Убрать всех с поверхности! – еще раз жестко напомнил ему Беркут, стараясь перекричать эхо взрывов. – Всех до единого – в катакомбы!
– И напрасно мы оставили у вала тех десятерых, – напомнил Кремнев, когда капитан повесил трубку. – Может, попытаться увести их сюда? Или уже поздно? – он решил, что Андрей оставил заслон, не предполагая, что обстрел может быть настолько интенсивным. И был удивлен резким ответом капитана:
