Он разрушил эту страшную кладку тел, мертвецы засыпали его, и солдатик – совершенно забыв об элементарном мужестве и присутствии женщины, исступленно вопил где-то там, внизу, под ними, затягиваемый в глубину могилы трясиной и смертельным страхом.
– Да помогите же ему, черт возьми! – вывел бойцов из оцепенения громовой голос капитана, первым бросившегося на помощь.
Однако бросок этот оказался неудачным. Андрей тоже поскользнулся, упал головой вниз, и именно в то мгновение, когда он уперся лицом в подошву сапога майора, кто-то там, внизу, под телами, схватил его за руку и, безбожно вопя, потянул к себе, как показалось Беркуту, в преисподнюю.
– Отдай же капитана, дураша! Что ты вцепился в него, как в бутыль самогона? – спас Андрея и поставил все на свои места в этом мире живых и мертвых удивительно спокойный, чуть насмешливый голос Мальчевского. – Он нам и тутычки еще пригодится, га, Сябрух?! Да ты не меня, не меня тяни, как девку за подол, а командира своего любимого!
– Дык эта яма всех нас погребсти хочет, – оправдывался младший сержант.
– А ты там не ори, – обратился Сергей к солдатику, оказавшемуся под мертвецами. – Лучше хватайся за автоматный ремень. Где ты там?!
– Здесь я, вытяните меня, братки, тут трясина! – панически орал похоронщик.
– Ни убивать без младсержа Мальчевского не научились, аспиды афонские, ни хоронить, – ворчал Сергей, выволакивая несчастного похоронщика буквально с того света. – Быстро к дому Брылы, – скомандовал он обоим неудачникам. – Там эта девка, гиена иерусалимская, костерчик развела. Обогреетесь. А вы, кто-нибудь трое, за мной. Что ж мы этих хороним, а деда Брылу земле не предаем?
– Разве его не похоронили? – стуча зубами от холода, спросил Беркут, поспешая к костру чуть впереди Мальчевского.
– В выработке, камнями завалили. Да только ж это не по-христиански. Ночи ждали. А тут и без него, вон их сколько набралось…
Калина действительно сидела у небольшого костерка, разведенного прямо у руин, чуть в стороне от входа в уцелевшую часть дома, устроенного бойцами под обвалившейся крышей, и, не обращая внимания на подошедших, что-то мастерила, связывая веревкой две небольшие дощечки.
– Дайте хоть что-нибудь, чтобы этот гвардеец мог переодеться, – отстучал зубами капитан, подталкивая поближе к огню вытащенного из ямы могильщика.
– Пусть идет, ищет, – сухо ответила «гиена иерусалимская». – Тебе бы тоже не помешало, капитан, – решила она, что самое время перейти на «ты».
Тем временем похоронщики Мальчевского мигом разбросали небольшую стеночку из камня, отгораживавшую пещерку-выработку от развалин, подняли лежавшее там тело старика и поднесли к костру.
– Прощаться хоть будешь? – спросил сержант Калину.
– Как с тобой… – въедливо проворчала девушка. – Что мне с ним прощаться? Отпрощались. Неси уже.
– Во короста вифлиемская! – изумился Мальчевский, взмахом руки приказав процессии трогаться. Запас изощренных библейских «нежностей» сержанта казался неистощимым. – «Как с тобой», говорит, попрощалась! Да увидев тебя возле гроба своего, я бы поднялся и крикнул: «Сгинь!»
Хоть сцена была мрачной и скорбной, ни один боец не удержался, чтобы не улыбнуться. Так, с улыбочками, и унесли старика.
Соскребая щепкой грязь с набухшей шинели, Беркут нагнулся, буквально навис над огнем, с блаженством наслаждаясь теплом костра.
– Надо бы все же попрощаться, – сказал он главным образом для того, чтобы как-то заговорить с девушкой. – Возможно, это вообще последний ваш родственник. К тому же, он столько сделал для вас.
– Да уж, породнились… – процедила Калина. – Почти как с тобой…
– Что-то я никак в намеки твои не вникну, Войтич.
– И не надо тебе вникать. Чужой он мне.
– То есть как это… «чужой»?
– А так, как чужее не бывает. Что тут непонятного?
– Божественно! Что-то я уже ничего не… Ты ведь сама говорила, что он тебе дом завещал.
– И действительно завещал.
– Сам Брыла тоже племянницей называл тебя.
– Мало ли чего мы могли наговорить! Ты, учительницу свою защищая, вон чего наговорил.
– Что же тут, в «замке Брылы», происходило на самом деле?
– Дочка его в лагере у нас сидела. В том, где я, капитан, – напомнила с каким-то особым цинизмом, – надзирательницей была. Так вот, она там у нас зэковкой ходила.
– Его дочь?! В том же лагере, где ты служила?!
– Заядлая такая. И тоже учительницей была, как эта, шлюха майорская.
– Прекрати! – возмутился Беркут. – Это святая женщина. Независимо от того, какие там отношения у нее были с майором. Посмотри, как она ухаживает за ранеными.
– Так вот, – не обращала внимания на его доводы Калина, – та стерва, дочка его, тоже из грамотеек происходила. Говорят, когда партейцы колокол у них с сельской церкви снимали – это здесь рядом, в селе, – она взобралась на колокольню и привязала себя к колоколу. Мол, сбрасывайте его вместе со мной. «Этот колокол – сама история моего народа!», – кричала. Сама, видите ли, история! Это ж надо было додуматься до такой стервозности!
