Как только «салют» затих, Калина поднялась и лишь сейчас Андрей разглядел, что то, что она связывала веревками, оказалось крестом – с поперечиной и планкой наискосок. Пока девушка втыкала его посредине костра, рукава ее ватника начали тлеть, но Войтич не обращала на это внимания. Воткнула, перекрестила и спокойно села на свое место.
– Что это? – не понял капитан.
– Старика помянула. Брылу, то есть на самом деле Градова Тимофея Карповича.
– Крестом? Значит, все-таки по христианскому обряду?
– Не по христианскому, а по лагерному. На лесоразработках и торфозаготовке такими вот крестами на кострах – а жечь костры им разрешали – лагерники поминали тех, кто уже отбаландился. И, конечно, освящали свой собственный путь к Христовой прорве.
– Странный способ. Никогда не слыхал о таком.
– Здесь, на свободе, об этом мало кто слышал. В лагерях своя жизнь, свои законы и свои обряды-поминания. Но из них, из лагерей нашенских, кто выходил? А если и выходил, то с подпиской о неразглашении. Где был, что видел – все с собой в могилу.
– Они действительно страшные, эти нашенские концлагеря?
– Да уж наверняка пострашнее немецких лагерей для военнопленных. И даже ихних концлагерей смертников.
– Мне, понятное дело, трудно верить твоим рассказам, но, полагаю, что-то в них есть и от правды.
– А кто заставляет верить? Плевать мне на всех вас и «врагов народа», и его «друзей».
– Может, потому трудно и страшно верится, что сам недавно побывал в немецком концлагере, – задумчиво молвил Беркут, уже как бы размышляя вслyx.
– Ага, так все-таки побывал! – возликовала Калина. – Подтверждаешь?! Какого ж ты хрена раскомандовался здесь?! Ведь тоже вша лагерная.
– Угомонись.
– То-то гляжу: молчаливый ты больно. Ничего, еще и в наших побываешь. Рано или поздно и за тебя Смерш-энкавэдисты возьмутся. Отвоюешь, а мы тебя через коммунистические лагеря пропустим, да через такие, что фашистский раем тебе покажется. Вон, в соседнем с нашим, мужском… скольких там офицеров из бывших: военспецов, белых, красных, зеленых… Целый барак был. Особый. Офицерский. Этих не сразу в расход. Сначала из них дурь выбивали. Видел бы ты, как их там маршировать по плацу однажды заставили. Под октябрьские праздники. Для потехи. Говорят, генерал, из ихних же, из барачных, командовал.
– Да чушь все это! – взорвался Беркут. – Кто тебе такое рассказывал? Ты что, сама видела?
– А то, что «красные командиры в плен фашистам не сдаются, туда попадают трусы или предатели» тоже я придумала? – спокойно, угрюмо поинтересовалась Войтич.
Какое-то время Калина молча смотрела на крест. Дощечки поперечин были мокрыми, крест шипел, чадил, но по-настоящему не возгорался. Словно не хотел принимать отпущение грехов убиенного Брылы из рук этой страшной женщины.
– Чего замолчала? Я спрашивал об офицерах, о марше перед расстрелом…
– Не видела я этого. Может, и байки. Этого не видела, зато многое другое… Словом, насмотрелась. Но это уже не для твоих гнилых ушей и сопливых страстей. А про то, что в плену побывал, лучше помалкивай.
– Почему? Я все смогу объяснить. Я сражался.
– Плевать. Молчи. И скрывай, скрывай, сколько сможешь. Уж чего-чего, а плена тебе не простят. И через двадцать лет в шпионы запишут. Это я тебе говорю, «Лагерная Тифоза».
– Ладно, не будем сейчас об этом. Жизнь покажет. Как ты попала к старику Брыле? Как ты вообще решилась войти в его дом – к отцу лагерницы?
– Когда подошли немцы, часть зэков, кто физически посильнее, к Уралу отправили, остальных – в Христову прорву.
– То есть расстреляли? – расшифровал этот лагерный жаргон Беркут.
– Мужиков наших, из охраны которые, почти всех на фронт угнали. Остальных – и в основном, нас, баб, со всем лагерным барахлом – в эвакуацию, чтобы где-то там, то ли в Мордовии, то ли еще где-то, новый лагерь заложить. Но эшелон фрицы разбомбили. Кто выжил – оказался в окружении. Я, как только поняла это, два пистолета в карман, патроны насыпью – туда же и, лютая на весь свет, как зверь, пошла назад. Сюда. Напролом. Как шла-лютовала, рассказывать не буду, – крест наконец воспламенился и, то ли от этого, то ли вспомнив о том, как она «шла-лютовала», Калина мстительно улыбнулась.
– И не боялась возвращаться в края, где тебя знали как охранницу лагеря? – Беркут спросил об этом скорее из страха, что Войтич прервет свой рассказ и вновь замкнется в себе.
