Любчич – как он представился Кремневу, словно бы только и ждал их появления. Случилось так, что какой-то немецкий офицер заставил Любчича сопровождать его при расквартировании вновь прибывших солдат. Воспользовавшись этим, бывший колхозный объездчик высмотрел у врага все, что только можно было. Он знал, где квартируют офицеры, где стоят их машины и две танкетки. А еще сообщил, что чудом уцелевшую школу немцы превратили в казарму.
Поблагодарив его, Войтич и лейтенант тотчас же увели группу к школе.
– Теперь вы понимаете, товарищ капитан, что в разведку я могла идти одна? – самодовольно молвила девушка.
– Теперь – да.
Сняв ударом ножа часового, Исмаилов, слывший у лейтенанта спецом по «снятию», облачился в его шубу, реквизированную немцами, очевидно, у какого-то ночного сторожа, а еще минут через десять им удалось повалить и связать унтер-офицера, наверное, возвращавшегося в казарму от какой-то молодки. Был он в это время основательно навеселе, и даже когда, захватив его за ворот, Исмаилов приставил к горлу финку, унтер, казалось, ничего толком не понял, восприняв случившееся чуть ли не как глупую выходку «своего» часового.
Первыми – оттаскивая убитого – отходили в сторону реки Кремнев и Исмаилов. Володчук и Мальчевский тащили пленного. Калина и Арзамасцев прикрывали их, при этом девушка успевала заметать «веничком» следы, благо, что снежный наст выдался крепким, и все пространство между школой и оврагом было покрыто ледяной коркой.
Дойдя до крутого изгиба, группа остановилась. Впереди, у моста, послышались голоса патрульных, и Кремнев решил переждать, пока они пройдут мост и удалятся.
– Послушай, овраг этот тянется до конца села? – опустился рядом с Калиной, на полуприсыпанный снегом куст, Арзамасцев.
– А потом уводит влево, за село, до самого леса. Там он, правда, помельче.
– Так здесь рядом лес? – оживилась партизанская душа ефрейтора. – Настоящий, большой лес?
– Не то чтобы большой, но густой, еловый, разбросанный по склонам каньона и большой каменистой долины…
– Постой, – вдруг спохватилась Войтич. – Ты чего это?
– Значит, километра два можно пройти по нему, не опасаясь немцев? – продолжал думать о чем-то своем Арзамасцев. – Знать бы, сколько до линии фронта.
– Останавливаться в лесах они не любят – это уж точно. Кстати, лес этот у нас Ведьмацким зовут. Слишком часто блуждают в нем.
– Но тянется он в сторону передовой? Туда, на юг?
– В сторону… Постой, что это ты вдруг так заинтересовался оврагом, лесом и передовой?
– Из любопытства.
– Не темни. За линию рвануть собрался? Прямо говори, не выдам.
– Я здесь оказался случайно. Никто меня в гарнизон этого сумасшедшего капитана не определял. Достаточно того, что я с ним по ту сторону фронта намучился. Где он только взялся на мою голову. Мы-то ведь прибыли сюда…
– Знаю, все знаю. Вынужденная посадка самолета. Случайная машина с боеприпасами и харчами, которая, вместо тыла, шла на передовую… – полушепотом протараторила Калина. – Только ты вот что, червь лагерная, капитана своего оплевывать не смей. Он-то среди вас всех, может быть, и есть тот, единственный настоящий солдат. Не в пример всем вам, остальным, кого судьба загнала в каменореченские подземелья.
– О капитане слова плохого не скажу, – клятвенно пообещал Арзамасцев.
– И все-таки, почему ты собрался уходить?
– Говорю же тебе: из плена бежал. Буквально из могилы выполз. Хотя бы один день хочу пожить где-то там, в тылу среди своих, на своей земле. Пусть потом опять на фронт, но…
– Хватит рыдать. Раз настроился, можешь идти. Без тебя, горемычного, как-нибудь справимся.
Арзамасцев прекрасно расслышал слова Калины, однако не сразу уловил их смысл. Уставившись на девушку, он несколько мгновений ожидал, что она повторит сказанное.
– Ты что, согласна, чтобы я?..
– А ты больше всех меня опасался? Уверен был, что пальну в спину; что даже если уйдешь – достану и прикончу?
– Я ведь не к немцам бегу, а к своим, к армии! – возмутился Арзамасцев.
– Эй, вы, гладиаторы колизейские! – выглянул из-за изгиба Мальчевский. – Что вы тут курлычете, как журавушки, вместо Африки на Колыму улетевшие?
Сержант откровенно завидовал сейчас Арзамасцеву, которому выпало быть рядом с Калиной, и в то же время откровенно ревновал к нему.
– Исчезни, – повела в его сторону стволом карабина Войтич. – Сказала: исчезни!
– Как только ты ее, Арзамасцев, терпишь, мегеру соловецкую? – проворчал Мальчевский и, еще немного поколебавшись, все-таки исчез.
Мост был далековато, однако Войтич и Арзамасцев прекрасно слышали, как солдаты громко – очевидно, вспомнив какой-то казарменный анекдот, – расхохотались. И уходить с моста пока что не собирались.
– Так почему ты меня так вот просто… напутствуешь? – едва подобрал нужное слово Арзамасцев. – Ты ведь теперь вся при капитане.
– Как раньше «при нем» был ты. Неужто успел забыть, гнида лагерная?
– Ну, я… Мы столько прошли…
– Не мычи. Ты мне, честно говоря, осточертел. Сама не пойму, кто ты: то ли слишком преданный адъютант, то ли лагерная шестерка. Если бы, уходя, ты еще и Клавку эту, стерву майорскую, прихватил, цены бы тебе не было.
