«Какая удача, что Хомутов заманил меня сюда, – подумал он. – Ведь так никогда и не встретились бы. Неужели действительно всем этим скоротечным балом жизни правит некая Судьба?»
– Неужто и в самом деле вы, лейтенант?! Изумлению моему нет пределов.
– Вообще-то я должен изумляться куда больше, нежели вы. Стрелялись-то вы, поручик, в моем присутствии.
– До сих пор не могу простить себе этого выстрела, лейтенант, пардон, капитан. Слово офицера. Нет, я не играл, не юлил. Будь я проклят. Стрелял в сердце. Но пуля вошла куда-то в предплечье и в спину. А эти провинциальные мерзавцы… вы ведь видели: из камеры меня выволокли, как мертвеца. Это фельдшер… фельдшер все понял, сообразил. И немцам, святая душа, сказал не сразу, а велел оттащить меня в санитарный блок. Я стрелялся, будь я проклят! Однако эти провинциальные мерзавцы…
– Верю, поручик, верю. Всякое в этом мире бывает. Судьба, одним словом. Подползайте поближе. Трудно выкрикивать каждое слово. – И, подождав, пока Розданов приблизится вплотную, спросил: – Если я верно понял, вас разжаловали и отправили на фронт, рядовым?
– Вроде бы еще не на фронт. Но все остальное – верно. Стрелять не будете?
– Слово чести офицера.
– Бросьте, лейтенант, у красноармейцев его никогда не существовало – «слова чести офицера», как и самих офицеров, – простуженно прохрипел Розданов.
– Неудачное время мы выбрали для такой полемики.
– Не полемики, а констатации, – проворчал поручик. И все же поднялся, присел на камень у самой щели.
– Так служите вы сейчас в полиции?
– В некоем охранном батальоне. Сегодня вот нас перебросили сюда, «выкуривать и добивать русских крыс», как гласил приказ, изданный этими провинциальными германскими мерзавцами.
– Похоже, что и вы их уже невзлюбили.
Беркут услышал запах сигаретного дыма и понял, что поручик закурил.
– И никогда не любил. Кстати, немцы уже знают, что русскими командует капитан Беркут. Я слышал вашу фамилию.
– Почему же тогда разыгрывали удивление?
– Было сказано «капитан». А со мной сидел лейтенант, которого к тому же давно расстреляли.
– Пытались расстрелять. Ваши же провинциальные мерзавцы.
– Никак знакомого встретили? – несмело тронул Андрея за рукав приумолкнувший было Хомутов.
– Еще какого… знакомого! – вполголоса ответил капитан. – Потерпи пока, ефрейтор.
– Кто бы мог предсказать нам такую встречу, а, лейтенант? Пардон, капитан, – вновь заговорил Розданов. – Неужто в самом деле в чине повысили?
– Оказывается, в то время, когда вы стрелялись, а меня расстреливали, я уже был старшим лейтенантом. Только забыли объявить об этом на офицерском собрании.
– Ясно. В любом случае рад за вас.
– О, да! Еще немного, и с удовольствием рванули бы меня гранатой.
– Что поделаешь, война. А вокруг нас – это дикое скопище провинциальных мерзавцев!.. – воскликнул Розданов, вкладывая в этот возглас все, что только можно было высказать по этому поводу. – Вы-то как бежали?
– С эшелона. Сначала выбрался из ямы с мертвецами, затем – из эшелона. Тоже есть что вспомнить, поручик.
– Все еще называете меня «поручиком», – хмыкнул Розданов.
– Естественно. В душе вы остались поручиком Белой гвардии, – Беркут услышал, что в их укрытие спускается кто-то из своих, но, решив, что это, очевидно, лейтенант Кремнев, отвлекаться на него не стал. – И потом, не германцы вас этим чином наделяли, и не им отнимать.
– Благодарю, это по-офицерски. Знаете, все германцы в сути своей – провинциальные мерзавцы… Как и полицаи. Вы, наверняка, слышали, как некоторые из них обращаются ко мне.
– Уж наслышан.
– Похоже, вы – единственный, кто еще помнит здесь, что я офицер. Для меня это… сами понимаете. Забыл спросить: коль вы уже капитан – значит, побывали по ту сторону фронта?
– Чуть-чуть не дошел. По рации повысили.
– И не торопитесь туда. Эти провинциальные мерзавцы коммунисты могут произвести вас хоть в майоры, а хоть в полковники, но затем неминуемо арестуют и тут же хлопнут. Как агента абвера, завербованного в тылу врага.
Тем временем в пещере появился еще кто-то третий.
Беркут слышал, как, уже окончательно успокоившись, Хомутов перешептывался с ним. Однако сейчас его все еще целиком занимал разговор с Роздановым. Вот уж действительно невероятная встреча! Такую может преподнести только война.
– А что же ваш друг Рашковский? – поинтересовался он, чтобы как-то продолжить беседу. – Странно, что он выпустил вас из рук.
– А ведь ни один Ганс не посмел обращаться со мной с таким хамством. Жестокость – да, было. Но хамство-то, хамство истинно русское, неподражаемое. Уж поверьте мне, изъездившему Европу.
– И что, обошлось без суда? – Беркут сам не мог объяснить, почему он с такими подробностями расспрашивает Розданова обо всем этом.
Конечно, они прошли через общую камеру и смерть витала над ними, словно двуликий ангел Янус. Конечно, Розданов – поручик Белой гвардии. А сейчас еще и солдат гитлеровской армии. И все же… Эта удивительная встреча «после гибели» взволновала его до глубины души.
