– Сволочь! Мерзавец! Краснопер недорезанный! – катался поручик по ложбине, обхватив руками раненое, быстро заливающееся кровью бедро.
– Слушайте меня! – пытался прервать поток его проклятий Беркут. – Да слушайте же! У меня не было желания убивать вас. Теперь вы попадете в госпиталь. А значит, сможете убраться с передовой. Вы уже смыли свою вину кровью. Используйте это, чтобы спрятаться где-нибудь в Германии, Швейцарии, словом, где и как повезет. Все поняли, геройски раненный в боях с красными поручик?
– Вы – провинциальный мер-за-вец! – разъяренно ухватился за свой карабин Розданов, но Беркут успел отпрянуть, и три пули, одна за другой прошившие корневище, лишь осыпали его гроздьями замерзшего, заснеженного грунта.
– Хватит палить! Лучше позаботьтесь о санитарах. Главное – попасть в госпиталь. Там вы поймете, что ваша спасительная рана – сущий пустяк. Я постарался сделать ее как можно деликатнее.
Все еще проклиная его и матерясь, Розданов отполз от входа, и Беркут видел, как он начал медленно выкарабкиваться из ложбины. Убить его сейчас не составляло никакого труда. Вот только Розданов не хотел понимать этого.
– Эй, кто-нибудь! Помогите же, черт возьми! – закричал поручик по-немецки.
– Чего ты орешь?! – послышалось в ответ.
– Помогите, я ранен!
– Вы, двое, посмотрите, что там с ним! – рявкнул кто-то хорошо поставленным фельдфебельским басом.
– Этот русский действительно ранен.
– Ну так помогите ему добраться до лазаретной машины.
– Вы – мерзавец, Беркут! – последнее, что услышал Андрей, когда бывшего поручика уносили с плато. – Все вы здесь – провинциальные мерзавцы! Все! Страна провинциальных мерзавцев – вот во что превратилась Россия!
«А, в общем-то, он прав: этот выстрел действительно достоин “провинциального мерзавца”, – подумалось Беркуту, когда он отползал на галерку. – Но что поделаешь, это был единственный способ одновременно и обезвредить этого человека как врага, и спасти в этом враге человека, и избавить себя от лишних подозрений “особистов”».
– Здорово вы его раскололи на эту пулю, товарищ капитан, – с удовольствием причмокнул Мальчевский. – Хоть он и курвился к вам, пардон, как последняя…
– Замолчите, вы!..
– Так ведь я же хотел похвалить вас.
– Я сказал: замолчите. Не смейте вмешиваться в дела, в которых вы ни черта не смыслите, товарищ младший сержант, – почему-то сделал он ударение на слове «младший», которое в большинстве случаев упускал, называя Мальчевского просто сержантом.
Из подземелья Андрей выбирался осторожно, прислушиваясь, не хрустнет ли веточка, не зашуршит ли обледенелая каменистая осыпь – словно не полз, а лишь вздрагивал, отвоевывая при каждом вздрагивании по несколько сантиметров у затаившегося в ложбине врага, у витающей над рекой и каменистым плато смерти.
Он отчетливо слышал, что бой на том берегу уже потерял звуковые очертания и слился в сплошной, как при мощном землетрясении, гул. И было в этом гуле все: и артиллерийская канонада, и пальба из многих пулеметных, автоматных и ружейных стволов; и бешенство тысяч глоток идущих на смерть и сходящихся в рукопашную людей; и совсем тихие, неслышные посреди этого предрассветного армагеддона войны крики раненых, и последние вздохи умирающих.
И когда по ту сторону плато неожиданно заговорили невесть откуда появившиеся орудия, круша лед на реке, Беркут даже как-то облегченно вздохнул: все-таки теперь он четко различал, что это говор орудий, а не демонический гул разламывающейся земной мантии. И то, что немецкие артиллеристы начали взламывать снарядами лед, – тоже было понятно и объяснимо: они отрезали своим войскам путь к отступлению, и солдаты вынуждены будут до конца держаться за тот берег, огнем и телами своими преграждая путь красноармейцам. А если русские все же пройдут через их боевые порядки, то все равно погибнут на вздыбившейся реке.
Однако все это уже как бы из иного мира. Потому что в том мире, в котором пребывал сейчас капитан Беркут, существовали только он и эти двое затаившихся за изгибом лощины пулеметчиков, которые должны были прикрывать самое уязвимое место в обороне: участок берега в створе между косой и целым архипелагом плавневых островков.
Да, только он и эти двое прикипевших к пулемету вражеских солдат. И каждый сантиметр пространства между ними, каждое движение, каждый из рождаемых этими движениями звук определяли сейчас, кому из них выиграть поединок, а кому проиграть его вместе с поставленной на карту войны жизнью. Так что все, что было пережито этими тремя за годы войны, все, о чем они грезили и на что надеялись, все это через несколько мгновений должно было или восторжествовать, или кануть в небытие.
– Как думаешь, утром эти проклятые русские сумеют прорваться на наш берег? – услышал он дрожащий голос второго номера, нервно подтягивавшего к себе колодку с пулеметной лентой.
– Если и прорвутся, мы сумеем отойти. По плавням. Туда они не сунутся. По плавням – сумеем. Но здесь, на косе, будет ад.
– Слушай, это твой первый бой?
– Если настоящий – то первый. Мой второй номер погиб по глупости. Его подстрелил партизан.
