– В плавнях полицаи. Кто-то из них по-русски звал вас: «Капитан Беркут! Господин капитан!». Вроде бы негромко так… Словно выманивал на свидание.
– Ты видел этого человека?
– Видел бы, так прикончил бы, – сплюнул сквозь зубы Мальчевский. – А так они сидят и поджидают нас, словно сусликов у норки.
– Этот человек должен подать голос еще раз. Не вздумай стрелять.
– Что за человек?
– Тут у меня давний знакомый объявился. Из офицеров-белогвардейцев.
– Ну?! Вот кого никогда не приходилось видеть живым, так это белогвардейского офицера. Разве что в кино, – проговорил Мальчевский, втыкая в каменистый холмик на порожке лаза свой нож. – Зо-ло-то-погон-нички!
– Да, когда-то это было ругательно. Пока сами не признали те же золотые погончики.
– Случай в связи с этими погончиками был, – оживился Мальчевский. – Когда-то вошли мы в одно село – под весну это было, после того, как у нас только-только ввели погоны, – видим: дед стоит, древний, как киевская София, и крестится, глядя на нас. Братки, говорит, неужто из белых в красные переметнулись?! Офицеры, гляжу, при золотых погонах. – И из нагрудного кармана обветшалой гимнастерки своей Георгиевский крест достает. Сохранил старый хрыч, не побоялся!
– Он и не должен был скрывать свой Георгиевский. Не при царском дворе заслужил, а на поле брани.
– Но орден все же царский, – неуверенно возразил подползший к ним лейтенант Кремнев. – Это факт.
– Но что на поле боя – тоже факт. Ты куда, Мальчевский? – за плечо попридержал Беркут сержанта, тут же забывшего о георгиевском кавалере.
– Тише, командир. Пора снимать твоего золотопогонника. Иначе просидим здесь до ночи.
– Потерпи несколько минут. Да и не просто будет снять его.
– То есть так и будем куковать под его присмотром?
– Ничего, покукуем.
– Калина отправилась разведывать второй лаз, – поддержал Беркута лейтенант. – Там, чуть левее, просматривается еще одно ответвление. И еще одна пещерка. Из нее вроде бы есть ход, который выводит к окраине плавней, поближе к лесу.
Прошло еще несколько минут напряженного молчания.
Они слышали, как «золотопогонник» по-немецки переговаривался с гитлеровцами – то ли засевшими в плавнях, то ли просто проходившими мимо. Однако у самой пещеры ни немцев, ни полицаев не было.
«3начит, – понял капитан, – Розданов выжидает удобного момента. А может, считает, что я еще не успел добраться до этого выхода».
– Эй, поручик! – Беркут оттеснил Мальчевского еще дальше от входа и уперся головой в нависшие корни. Только они его сейчас и маскировали. Да еще прикрывал большой плоский камень, под которым лаз делал довольно крутой изгиб, выводя в неглубокую, поросшую шиповником ложбинку.
– О, монсеньор, вы уже здесь?! – сразу же отозвался Розданов. – Это и есть ваша последняя надежда?
– Она самая. Выбирать, как вы понимаете, не приходится.
– Так ведь ее сумеет блокировать один полицай. Кстати, только что немецкий унтер сказал, что его рота ворвалась в центральные каменоломни и продвигается вперед, выкуривая русских.
«Они пройдут метров двадцать. До первой развилки. Там баррикада. Потом еще два завала…», – мысленно проследил за их продвижением Беркут. Однако описывать его Розданову конечно же не стал. Зато четко представил себе весь путь, который придется преодолеть этой роте, прежде чем она пробьется к ходу, по которому можно будет зайти в тыл ребятам, сражающимся на «маяке». К тому же он понимал, что долго в подземелье гитлеровцы не пробудут. Пройдутся рейдом – и на поверхность.
– Сейчас немцы далеко от вас?
– Нет их, ушли. Вы что это, господин капитан, превратили меня в своего лазутчика?
– Вполне можете считать себя офицером нашего гарнизона, – твердо, без малейшей доли иронии, подтвердил Андрей. – Почему молчите?
– Готовьтесь к бою. Скоро немцы доберутся и до этой, последней вашей норы, – иронично ответил Розданов. – С оружием в руках утверждать вашу «совдепию» – это не для поручика Розданова. Тем более что, как только сюда доберутся ваши энкаведисты, они вздернут и меня, и вас. Да-да, капитан, не обольщайтесь. В лучшем случае, вас ожидает штрафной батальон. Как бывшего военнопленного и пособника врага. Так что не надейтесь увидеть на себе майорские погоны.
– В таком случае окажите последнюю любезность: уберитесь отсюда к чертям собачьим и держите язык за зубами.
– Согласен. Это по-мужски. Хотя вы точно такой же провинциальный… Впрочем, знаете, воевать за немцев мне тоже нет резона. Но что поделаешь, эти провинциальные мерзавцы… Есть одеколонный пузырек водки. Оставить?
– Протолкните его сюда.
Беркут придвинулся еще ближе к выходу, приготовил пистолет.
Он слышал, как возится поручик, добывая из кармана этот самый одеколонный пузырек.
– Эй, где вы там? – наконец просунулась рука под корневище.
В то же мгновение капитан захватил ее, рванул на себя, сам тоже поджался, упираясь головой в корневище, и, заметив изгиб бедра, выстрелил в него, направляя пистолет так, чтобы пуля лишь слегка задела его.
Он не ожидал, что Розданов так заорет. Но, конечно, это был не столько крик боли, сколько рев злобы и отчаяния.
