Я вошел в эту горницу, поморщившись народному слову. Комната есть у каждого, а горница намекает на выдуманную народную правду, которая сродни петушиному слову; живущие в горницах знают истину, но если выскажутся, то непременно прокукарекают. Стены были безобразно грязные, в коросте и паутине; свисал бороденками войлок, стол ножками врос в земляной пол. Остатки какой-то тараканьей еды в щербатых тарелках, кружка с цветущим чаем.
Старик затеял меня поить; я не стал. Обходчик не настаивал. Не предлагая больше ничего, он начал пить сам. Самогонку он называл вином; у таких все вино, чего ни налей. Я, тоже не спрашивая, выбрал сухарь поприличнее и стал грызть. Хотелось чего-нибудь дополнительного, желудок опомнился, и его недоверчивое отношение к происходящему сменилось протестом.
- Мне бы пожрать чего, хозяин, если не жалко.
Хлебосольный дед распахнул холодильник, выглядевший ему приятелем, собутыльником и ровесником; там хранились гамбургеры. Они напоминали двулапых жаб, замерзших и замерших с разинутыми пастями, забитыми котлетой. Кетчуп был похож на кетчуп и вызывал тошноту, а стылый майонез смахивал на крем для бритья.
- В буфете беру, - пояснил старик. - По знакомству. У них остаются, так я прибираю.
После короткого поединка с желудком я отказался. Обходчик не настаивал, вернулся за стол, допил стакан и уставился на меня с выражением внезапной и мучительной задумчивости. В нем творилась авральная смена внутренних декораций.
- На Скать захотел, - голос деда просел; внутри понесли что-то тяжелое.
Прелюдия начинала меня раздражать. Я пожал плечами. Дед опустил глаза и заерзал на табурете, издавая много старческих звуков, якобы извиняющих дурость. Я сам и выдумал эту Скать, однако то, что я о ней сочинил, натуральным образом выводило на всезнающего обходчика.
- Держись железки. Скать сама подскажет, куда свернуть, где прилечь.
- Бывал там?
- Сам не бывал, а люди ходили. Никто не вернулся. Их поначалу ко мне выносило. На инструктаж. Выпей, а?
- Нет.
- А чего?
- А того - мало ли что...
Дед покрутил головой, впитывая ответ и находя его мудрым. У меня же вдруг зазудел слон, я сунул руку под стол и от души почесался.
Мы посидели молча. Тикали ходики, как в кино. За окном что-то ездило.
Обходчик очнулся:
- Адам Гиполётов - это ведь редкое имя? Не каждый божий день услышишь?
- Да, имя редкое.
- А жил обыкновенненько?
Я пожал плечами:
- Как все.
- Покатился ты. Имя тяжелое, не удержало, а ноги слабые.
Он поднялся, пошел к Николаю Угоднику, затеял класть поклоны.
Мне это не очень понравилось.
- Ты отпеваешь меня, что ли?
- Попы отпевают. Гришку Борозду туда гоняло, - захрипел обходчик, уклоняясь от пояснений.
- Но он не дошел. Ему шагов двести осталось пройти, спускался по круче... и подвернул ногу. Как обратно приполз - сам не знает.
- И где сейчас этот Борозда?
- Схоронили два года назад. Пьяный пошел купаться, неделю искали.
Я пробовал Гришку на вкус.
Борозда - фамилия необычная, но не такая редкая, как у меня.
...Я засиделся у деда. Нужно ли говорить, что я переменил отношение к его добыче и съел из холодильника четыре гамбургера? Четыре мертвых рта, подавившихся пищей на пике рвоты.
Ну и не стану скрывать - напился как сволочь. Утром обходчик меня поприветствовал:
- Вали, Гиполётов. И двигай подальше от центра... железку из глаз не теряй. Километров полтораста не упускай из виду.
Непривычный к опохмелке, я спросил молока, трехлитровую банку с которым приметил в холодильнике накануне.
- Попей, - согласился старик. - От коровы. Двести процентов жирность!
Я замер с банкой в руках. Мне показалось, что изнутри на меня с живым интересом смотрит всамделишная корова. Двести, выходит, процентов? Сколько бы ни было, а меня едва не стошнило.
Деда заклинило. Он стал посреди комнаты и тупо затряс головой:
- Двести. Двести.
Глаза, вмиг переставшие видеть, ушли на глубину.
- Двести.
Я шел и думал, то наступая на камешек, то обходя его стороной.
Думал о вероятности - как обычно. Предмет моих болезненных размышлений.
Вот - камешек, совсем небольшой, кварцевой внешности, и я шагаю прямо на него. С каждым мгновением шансы на то, что я на него наступлю, возрастают, и вот мне остается сделать последний шажок. Я сворачиваю, обхожу стороной.
Почему я так поступил? Что было мне в этом крошке?
Шаг виделся предрешенным, но камешек ускользнул. Вероятность, отличная от нулевой; еще не чудо, но уже близкая к чуду.
Вероятность рождения человека по имени Адам Гиполётов невелика, но я родился. То есть я уже выпал из высокой вероятности, и вот во мне укрепилось желание пойти дальше. Вероятность моего слона приближалась к нулю. Если мы со слоном начнем совершать неожиданные поступки - что последует?