За исключением этой непредусмотренной накладки, все прошло замечательно; заветную туфельку, предварительно выдерживая в растворе марганцево-кислого калия по настоянию школьного врача, засовывали в рот всем девушкам и юношам королевства, а когда дело дошло до мачехи - вооружились самым длинным пинцетом, чтобы та по глупой жадности ничего не откусила. Пока шли примерки, горожане, продолжавшие праздновать, ломались, приседали и ходили колесом, одетые по моде лондонских ряженых.
Едва же действие подошло к положенному финалу, сама Королева милостиво сошла с трона и даровала доктору Мзилову пожизненную должность придворного звездочета с правом наследования; при этом у обоих по лицам пробежала тень.
Ангелину разбудил телефонный звонок. Звонил доктор Мзилов.
Та рано легла, на часах еще не было полуночи, и тыквы оставались каретами, а крысы жили людьми.
- Почему так поздно? - сонно потягиваясь, спросила Ангелина. - Уже почти двенадцать часов ночи, доктор.
- Ангелина, - задыхаясь, проговорил доктор Мзилов. - Она не пускает меня на порог. Она выгоняет меня жить в кабинет. Вы назвали ее ничтожеством, вы посоветовали ей повеситься, вы сказали, что вам больше не интересны ни я, ни она. Что вы хотите поставить в школьном театре лиловую казнь, спектакль "Мария Стюарт". О нас, но без нас. О том, как наши некогда благородные и прекрасные королевские головы отрубают и швыряют свиньям, в специальную корзину для черни, в грязь.
- Нет, все было не так, - Ангелина зевнула и села в постели поудобнее, любуясь туфелькой-лодочкой в стакане воды. - Я хотела развить тему, чуть намеченную в комедии про джентльменов удачи. Помните? Мне хотелось, чтобы вас посадили в чаны с дерьмом, а над маковками свистели кривыми саблями. Под музыку Хачатуряна. И вы бы ныряли, боясь за головы. И Марией Стюарт, доктор, в нашем случае не обойдешься - вы ведь тоже, как выяснилось, голубых кровей, и быть вам королем Карлом, которого казнили, как и Марию Стюарт. Вы, доктор, полное ничтожество. Вы и ваша надутая старуха-жена.
Доктор Мзилов заплакал.
- Она ушла от меня. Она сказала, что будет жить с другой женщиной. Что ей больше не интересны мужчины.
- Так и должно быть. Вы у меня четвертая пара; у нас, как в химии, состоялась донорно-акцепторная связь по причине валентности. И это еще вопрос, кто явился реципиентом.... В трех, что были до вашей, жены пошли по бабам. А их мужчины...
Ангелина выдержала паузу, вынула из стакана туфельку, которую снимала перед сном, чтобы не проглотить, обулась и задумчиво повертела стакан волчком на прикроватном табурете.
- Их мужья разбрелись по кабинетам, доктор Мзилов, - продолжила Ангелина. - По своим. По чужим - по кабинетам психологов, психиатров, урологов... импотентоведов, - прыснула, не сдержавшись, Ангелина. - Вам туда, доктор. Вы знаете, вам лучше всего будет тоже повеситься. Как вашей жене. Идите и повесьтесь оба, трупы. Ваши величества. Вы все совершаете сами, я только поддакиваю.
Щелчок, отключивший Мзилова, слился с нелепой природы звуком, который успел издать доктор. И тут же сменился новым звонком от той же фамилии, но уже женского рода.
- Давай все начнем сначала, - дрожащим голосом заговорила Мзилова.
- Давай всех нагнем, как сначала, - пошутила Ангелина.
Они уже четыре месяца, пока готовился спектакль, секретно жили вдвоем, уже брезгуя Мзиловым, и тайно встречались в холодной студии Ангелины среди обручей, реквизита, гимнастических снарядов, манекенов, кубических конструкций, на голом полу, куда наспех скидывали одежду - все это было известно Мзилову, хотя никто ему об этом не докладывал. Витражные стекла студии сочились ядом.
Когда Мзиловой случалось заснуть, Ангелина ставила ей так называемые якоря: "Рраз!" - и на выдохе била предплечьем в область сердца, чтобы запечатлеться в груди; "Рраз!" - и, зажимая партнерше рот, вонзала в клитор малый рыболовный крючок: "Твой доктор вытащит рыбьими губками".
Все несчастливе семьи несчастливы по-своему, но закономерности учащаются.
- Пойди и удавись, бездарь, - приказала Ангелина, щелкая кнопками сбоя, сброса и выноса тел.
Припомнив, что не успела вычистить зубы - спасибо стоматологическому звонку, - Ангелина вылезла из-под ватного одеяла, разулась в стакан, вышла в общую ванную, нанесла на пяту капельку пасты. Нога, до предела вытянувшись, взялась за работу, облагораживая резцы, шестерки и даже клыки; лицо Ангелины, отраженное мутным зеркалом, не выражало ничего: обычное лицо, по Николаю Бердяеву - ангело-звериной природы: густая шерсть бровей, глубокие норы, где застоялись темные воды глаз, прежние скулы, прежние губы примата. Сутулые плечи, да сучья грудь. Ангелина взялась за соски вновь, почти бессознательно; серое молоко брызнуло, минуя далекого недокормленного Василька, в дрискучее бельишко, третьего дня замоченное в облупленном соседском тазу. Брызнуло трижды - в счет звонкам, раздавшимся в дверь.
Полуголая Ангелина выглянула из ванной: соседка в приросшем тюрбане уже ковыляла отворять, нацеливаясь на цепочку.