За этим, если разложить по полочкам, чохом следует нечто вроде "спокойно", "не надо метаться", "никто не сделает вам ничего дурного". И снова "здравствуйте". Однако.
Далее им даруется не зрелище, ибо не видит опять же никто ничего и над столом по-прежнему пустота, но представление. Которое если описывать как зрительный образ, то может быть уподоблено сгущению атмосферы и возбуханию кляксы, что вырастает в каплю, сгусток, карикатурный пень. Рисованный, трехмерный, он тянется и обрастает мелочами: чешуйками, клювом, продолговатой бородой и пышными закостенелыми бровями. От Родиона и Сони расходится волна припоминания, затем недоверчивого узнавания. В усеченной по пояс фигуре угадывается нечто младенческое. Оторопь за столом мешается с умилением. Отвращение разбавляется гордостью и восторгом. Всем, кто сидит за столом, есть до прибывшего какое-то дело. Полупень неподвижен и вроде вообще не жив. Он выглядит неодушевленным предметом.
- Родион, мы же такого видели, - заговаривает Соня. - В сквере с фонтаном.
Ее не поддерживают, но и не затыкают. Она и сама замолкает, чтобы воспринимать дальше.
Резная колода нарекает себя Сычом.
Действительно, похоже. Не сказать, чтобы точно птица или вообще животное; скорее, она смахивает на былинного наполовину волхва, на другую половину - богатыря, но "Сыч" успешно передает сущность и настроение, схваченные в дереве. Если это дерево. По чурбану пробегает еле заметная рябь. Его обращение кажется диким. Ему внимают молодые люди. Не спишешь и на фамильярность, ибо их сверстники давно не называют друг друга старичками. При этом узники едины во мнении: да, это именно Сыч. Им даже чудится, будто они узнают его - все, не только Соня и Родион. Их охватывает странное волнение.
Умозрительный нарост продолжает речь, не размыкая губ и, соответственно, чревовещая:
- Чтобы не ходить вокруг да около, покажу вам семейный альбом.
Тот и впрямь образуется, зависает, раскрывается. Перелистываются страницы. Мелькают поблекшие цветные фотографии. Соня и Родион, жених и невеста, на ступенях Дворца. Шурик в погонах, застывший истуканом в обществе Лиды - стереотипное фото в окружении колосков, розочек и ангелочков. Наташа с Андреем засняты примерно так же, но без виньеток. Таня и Женя стоят в полный рост, обнимая огромный букет гладиолусов и хризантем. Альбом захлопывается.
- Приятно и необычно вас видеть, дорогие прабабушки и прадедушки, - признается Сыч.
Диалог, наверное, невозможен технически. Нарост и не ждет ответа. Он солирует, и его речь понятна не до конца и не всем.
- Не буду морочить вам голову мелочами. Выражусь коротко: успехи биологической оцифровки породили возможность персонального структурного моделирования. Являясь плоть от плоти вашим потомком, я выполнил над собой определенные трансформирующие действия. Результатом явились краеугольные способности к Интроспекции и Самостроительству. Я полагаю эти принципы во главу угла каждого сознательного члена нашего общества. В коллективном варианте они преобразуются соответственно в Прагматический Историзм и Упредительное Огораживание...
В комнате царит мертвая тишина. За окном разливаются густые чернила.
- Деятельная Интроспекция позволяет погружение в персональную генетическую память и обращение к пращурам вкупе с умением стимулировать их действия... Мой нынешний образ позаимствован у бабушки Софьи и дедушки Родиона. Он оптимально выражает национально-этнический архетип...
- К пращурам, - эхом повторяет Лида, а следом - все.
- Мои возможности не безграничны, а окружение враждебно...
Вокруг Сыча намечается шевеление. Картинка размыта, но можно понять, что на него прут какие-то личности с вилами и кольями. Тут же и отлетают, будто наткнувшись на упругую стенку. Лик Сыча начинает выражать обиду и расположенность к плачу. Конечно, это иллюзия. Черты лица - может быть, морды - по-прежнему неподвижны. Но впечатление сохраняется, и по цепи пробегает неубиваемое единокровное сострадание. Оно вплетается в устойчивый животный ужас.
Внезапно Сыч начинает петь:
- Чтобы жизнь повторилась сначала, загляните в семейный альбом. Он сбивается, перескакивает наперед:
- Все нам дорого, каждая малость, каждый миг в отдаленье любом... Чтобы все это не потерялось, загляните в семейный альбом!
Песня старовата даже для пращуров. То, что ее распевает правнук, превратившийся в статую, нагоняет жуть. Сыч, расстаравшись, пытается соорудить образ скамеечки, чтобы подставить ее под себя. В будущем, очевидно, сохраняются некоторые железобетонные стереотипы. В частности, именно так, по его мнению, должен выглядеть внук, выступающий перед бабушками и дедушками. Тулово значительно и неподвижно. Короткие ножки, которых нет, самозабвенно топочут в коротких штанах, напоминая поршни.
Сыч осекается.
- Ваша гражданская и родственная обязанность - оказать мне содействие. Бабы, деды, - говорит он без всякого перехода и не смущаясь понижением пафоса. - Пожалуйста, помогите.
Картина вырисовывается примерно следующая.