Греммо не знал, чем завершилось застолье. Он покинул соседей вскоре после Зимородова. Доктор в его представлениях претерпевал стремительные метаморфозы. Сначала -вчерашним утром - Зиновий Павлович виделся жуликом и бестолочью от медицины; далее -божеством и спасителем; потом преобразовался в своего рода трость, которая содействовала сыскным перемещениям ювелира по микрорайону, а после стал вообще непонятно чем - пожалуй, просвинцованным скафандром, в который Греммо забирался для самостоятельных действий в потемках. Образ получился неудачный, но устраивал Греммо. Он видел нечто похожее в кинофильмах: так опытные хирурги входят, будто в комод, в заранее приготовленный и удерживаемый перед ними халат. Светило курит в соседней комнате, слушает музыку; в ответственный момент его приглашают, оно гасит папиросу, выходит в дверь и вступает в халат, который можно не шнуровать - дела на пару минут; хирург склоняется над телом, выполняет виртуозный маневр, отступает, приказывает шить, покидает халат и возвращается в кабинет. Сходство с Греммо небольшое, но ювелир ощущал, как входит в оболочку Зиновия Павловича, смотрит его зоркими глазами, думает его рассудительным и осторожным умом. К вечеру скафандр поизносился, дал трещины, разошелся по швам, но бросать его было жалко и боязно, Греммо уже привык и надеялся, что Зиновия Павловича как-то починят к утру и зашьют, и доктор снова станет ему добрым помощником, навигатором в мире подсознательных впечатлений и грубых материальных опасностей.
Вдруг настроение Греммо испортилось вовсе: он вспомнил, что нынче суббота. Доктора нет на работе - придется отправляться к нему на квартиру для составления плана дальнейших действий. Слово "придется" показалось Греммо неуютным. Усиливалось подозрение, что доктор и впрямь спустит его с лестницы. В институте было бы легче. Греммо потянулся, взял со стола визитную карточку, прищурился, разбирая номер городского телефона. Звонить он быстро раздумал, благо хорошо помнил адрес - сам и участвовал в отправке Зиновия Павловича домой.
Тишина угнетала. Модеста и Каппы нет, это ладно, но к постоянному кашлю Артура он привык и воспринимал как звуковую дорожку к обыденности. У нее есть другое, модное название - саундтрек. Артура не было, Греммо остался в квартире один. Сейчас бы он с удовольствием посудачил с соседом о всякой всячине, чтобы почувствовать под собой твердую почву. Черт бы побрал эту дурную склонность к лесным скитаниям, Артур не настолько дряхл умом, чтобы шататься по чащам в поисках кореньев и травок. Свалил в тяжелую для Ефима минуту, сейчас поедает шпроты из баночки, любуется озером, удочка рядом, грибы... Стоп, грибы испортятся, с ними долго не погуляешь. Но корзины в прихожей не было, вспомнил Греммо. Правда, их можно насобирать на обратном пути, а то еще состряпать из них шашлык - Артур знал о грибах все и готовил их сотней способов.
Ювелир выкинул соседа из головы, сел, свесил ноги, попал в тапочки. Озабоченно огляделся, шкафчики и ларцы дышали спокойствием. Настольный станок для огранки сиял из угла чистотой. Сумрачные картины маслом и богатые фолианты воровали пространство. Хобот верного пылесоса выглядывал из-под ложа; деятельность Греммо требовала чистоты, и ювелир, до недавних пор безразличный к виду собственному, не ведал меры в уборке комнаты. Пыль у него, вопреки недавним домыслам доктора, не задерживалась - это качество было единственным, что он усвоил из домоводства и тем вызывал неизменное восхищение у заботливой Каппы.
На столе скучала тарелка, накрытая посудным полотенцем; под ним оказались блины. Греммо и не заметил, как их подсунули. Воспринял как должное, Каппу исправит могила, она опекала его, сыча, и растолковывать ей врожденную ненависть к блинам было бессмысленно. Греммо постоял над мучными изделиями, свернул одно в трубочку, надкусил, с отвращением пожевал. Нашел газету, завернул блины, отложил - выкинет, когда будет на улице. Он посмотрел на сверток и подумал, что отвергнутые блины похожи теперь на грудного младенца, которого скоро подбросят под дверь незнакомым людям. Греммо не увидел ничего особенного в том, что одеялком служила газета. Он плохо представлял, во что заворачивают детей. Захватил тарелку, вышел в кухню, где все было вылизано, словно и не случилось торжества накануне. Между прочим - что это было за торжество? Греммо не помнил повода. Что-то связанное с коммерцией, какие-то сделки. Гости Модеста и Каппы не понравились Ефиму, больно нахальные, но он привык к тому, что соседи кого-то принимали и угощали.