— За воротами кладбища — да. Очень много. А на саму территорию никому не разрешается ступать, кроме близких родственников… Немного подождали вас, думали, что вы, единственный его родственник, хотя и поступивший с ним не по-родственному из-за своего сегодняшнего отречения, успеете… Затем осыпали цветами. Речи, последнее прости — все было за воротами. От академического мира выступили Бабасоль, Ноев, от градосо-вета сам председатель Адамбаев, от имени общественности — Субхан-отво-дящий… Квартет рубабистов и чангистов [13] играл «Медленный марш» Дебюсси, воздух был напоен свежестью и легкой грустью. Летали бабочки. Солнечные лучи сплетались… — Лютфи смахнул скупую слезу с уголков глаз и строго глянул на Давлятова: — Вам нравится место рядом с Салихом?
Давлятов растерянно кивнул. Лютфи вынул из портфеля карту кладбища и рядом с квадратиком, где было карандашом написано «Салих», сделал пометку «Давлятов».
Давлятов вернулся к себе в бункер и устало опустился в кресло. Дома, где прожили четыре колена его рода, уже не было, место, откуда осторожно извлекли бабасольную бомбу, успели засыпать и покрыть асфальтом, еще не успевшим остыть. Давлятов сидел и думал над этим, затем решил собрать книги и рукописи и идти на новую квартиру, где его дожидалась Анна Ермиловна. Еще два или три дня побудет она здесь и, если не ударит, не засыплет, вернется вместе с Мелисом и Хури в Москву.
Но Нахангов сегодня спустился к нему прямо в бункер и с порога закричал:
— Начало было замечательное! Само ваше выступление, изгнание, отречение, грехопадение и прочее — словом, все, что связано с разоблачением Салиха… который, кстати, говорят, не выдержал удара и тихо скончался. Но потом, друг мой, вы повели себя просто по-мальчишески, побежали на кладбище высшего класса погребения, трясли перед носом продавца удостоверением. С Лютфи вы как вели себя? Просто смех! Это с тем, кто собственноручно изготовил для вас академическое удостоверение одноразового пользования…
— Я знал это, — с горечью усмехнулся Давлятов, — знал, но специально совал ему под нос фальшивку. — Он впервые, не смущаясь, открыто глянул в глаза Нахангову, что-то с Давлятовым произошло, иначе не посмел бы говорить таким тоном со своим благодетелем.
— Ну, конечно, знали, — согласился Нахангов, тоже впервые почувствовав в нем твердость. — Вы бы и не знали, хитрец вы мой. — Он сел напротив Давлятова, всматриваясь в него, и, чтобы не казаться назойливым, переменил тему: — Со мной тоже произошло нечто… мальчишеское. Я сошел с трибуны под аплодисменты зала, сел на свое место в президиуме, чувствуя, что голова закружилась… и будто я лечу, лечу куда-то. Как в прошлый раз, помните, я вам рассказывал?
— Полетели теперь вместе, — лукаво подмигнул ему Давлятов. — Покажите мне ад, рай и чистилище такими, какими обрисовали вы в своем сегодняшнем докладе на конференции. Особенно меня интересует чистилище — нечто новое в нашем восточном мышлении… Как оно выглядит? Жутко интересно… последнее Давлятов уже прошептал, чувствуя, как кресло, в котором он сидит, отъезжает в сторону.
— Как-нибудь в другой раз. Разве вы забыли, что завтра закрытие нашей конференции? И последний день этой взбалмошной триддатидневки, когда мы увидим — грянуло или отпустило, — сквозь туман в голове услышал Давлятов, от удивления и растерянности не понимая, взлетает ли он наверх или опускается вниз, уходя под бетонный пол бункера.
— Вот и хорошо, что последний, тридцатый, — шепчет он, наклонившись над ухом Нахангова, с которым летит вместе, увлекаемый в полумрак. — Мы улетим далеко… и спасемся… только вдвоем останемся в живых, а кругом пустыня…
Очнувшись и выровняв линию полета, Давлятов понял наконец то странное состояние, которое переживал, — летели они с Наханговым как бы в другом измерении, так стремительно спускались на землю, что казалось, будто летят ввысь, в небесную сферу.
Некоторое время они летели рядом в полумраке, создающем ощущение не то коридора, не то колодца, легко прорезая вытянутыми руками трубопроводы под городом; в отошедших друг от друга трубах, мимо которых они пролетали, на мгновение застывала вода, затем, обдав их ноги прохладой, снова вытягивалась и соединялась с хлюпаньем и чавканьем. Так прошли они сквозь трубы, по которым текла вязкая нефть, и из разрезанной артерии не брызнуло на них ни капли нефти, только отдаленно запахло смолой и толстый кабель, задетый их руками, щелкнул слабой искрой, коротко осветив сосредоточенное, деловое лицо Нахангова, словно уезжающего в очередную служебную командировку.
