А утром она привезла с собой страшную весть о гибели Мирабова. Взволнованная, на грани потери чувств, она рассказала сыну, как ночью кому-то стало плохо из жителей палаточного городка. Еще не очнувшись от сна, почти ничего не соображая, Мирабов не побежал пятьсот метров к палатке больной, а почему-то завел свою машину, сел… В тот момент, когда проезжал через рельсы одноколейной дороги, идущей от завода на складской двор, он машинально нажал на тормоз. Машина резко стала и заглохла. Мирабов засуетился, пытаясь завести машину, и не слышал, как гудел ему паровоз, тянущий один-единственный вагон с щебнем. Машинист не успел, и машину вместе с Мирабовым понесло впереди паровоза волоком и бросило на обочину. Когда машинист выскочил, чтобы вытащить из-под груды Мирабова, Мирабов лишь сделал в его сторону слабый жест рукой… и через минуту был уже мертв…
Странно повел себя Давлятов, услышав историю гибели приятеля. Ни слова не говоря, он бросился через двор, к воротам, боясь, как бы голова его: не лопнула от одной-единственной, сверлящей мысли: «А каково теперь На-хангову без Мирабова? Увидеть бы его сейчас… сейчас… Каково ему без своей урезанной наполовину сущности?..»
Расталкивая толпу паломников, он без стука с бесцеремонным отчаянием бросился к воротам вельможного соседа и увидел Нахангова на том же самом месте, где он вчера вечером простился с Давлятовым. Только вместо кресла-качалки он сидел на старом, обитом красным бархатом кресле, похожем на трон, с высокой спинкой, на резных ножках, художественно украшенном. Нахангов, против обычного, был бледен, подавлен, глаза его с тоской остановились на Давлятове, как бы ища у него сочувствия.
— Простите, — пробормотал, опешив, Давлятов, — случилось невероятное с моим приятелем…
— То, что случилось со мной, еще более невероятно, — будто морщась от боли, проговорил Нахангов. — Кому бы я ни рассказал из своих — не верят. Потому что привыкли видеть во мне человека с железным духом и нервами… а здесь какой-то срыв, не делающий мне чести, но что поделаешь, когда и нас, лиц номенклатурных, туманит слабость… И пусть после этого мы становимся немного сильнее, — Нахангов поднял руку со сжатым кулаком и хотел было потрясать ею воздух, но рука отошла в сторону. — Ночью, во втором часу, едва я лег на кровать, чтобы ощутить сладкую дрему, дрему перед забытьём… я вдруг увидел, ощутил всеми клетками, будто еду на машине, тороплюсь… не знаю, как вам объяснить, — словом, это со мной было! было! Я пережил это ужасное… Как машина моя застревает где-то на рельсах, в нее врезается паровоз на полном ходу, меня разрезает надвое и выбрасывает вместе с искореженной машиной на обочину. Только и помню последний свой миг… машинист наклоняется ко мне, а я делаю в его сторону жест рукой… и все! Адская боль давит мне на грудь, рассекая ее, и я вижу, как душа моя, как облачко, вылетает из рассеченной груди и летит… я лечу, лечу и с высоты вижу, как тело мое лежит, перевалившись за сиденье машины, вижу машиниста, бегущего к своему паровозу, и открытый вагон, груженный щебнем… На крик мой сбежались мои домочадцы, думая, что это я во сне кричу… хотя только один я знаю, что я пережил и что был это не сон, а особое состояние, кома души… — Рассказав об этом, Нахангов вздохнул и почувствовал себя лучше и здоровее, даже румянец вернулся к щекам, толстые губы налились сладострастной краской. Он помрачнел и добавил уже совсем другим, привычным тоном: — Зря я все это вам рассказываю. Глупо! Считайте, что это я выдумал, чтобы подурачить вас… ибо какой номенклатурный работник, испытанный и проверенный во всех изгибах своей души и тела, может всерьез признаться в подобном без того, чтобы завтра же не быть выведенным из здоровой, не знающей колебаний и психологических вывертов номенклатуры?!
— Я так и понял, что вы это просто так рассказали… Воскресная байка, — пробормотал Давлятов, но сам подумал с удивлением: «Интересно, значит, и Нахангов может летать? Как бы нам вместе полететь куда-нибудь… непременно вместе, он как ведущий, а я в свите…»
— Так я вас жду. С сегодняшнего вечера вы перебираетесь в бункер! — еще раз напомнил ему на прощание Нахангов, и Давлятов с завистью глянул на человека, намного быстрее и безболезненнее избавившегося от своей сомневающейся, путающей сущности — Мирабова, в то время как самому Давлятову стоит больших мучений хотя бы расшевелить в себе Сали-ха, чтобы болтался он свободный, готовый в нужный момент выскочить из Давлятова…
Противоречив и парадоксален ум современного шахградца! Поскольку в крови его замешена и доля фемудянской крови, то применима к нему и эта ветхозаветная поговорка: «Не ведает правая рука его, что делает левая…»
