– Алексис, я чувствую себя лишней, – с обидой промолвила баронесса.
– Катюша, не надо. Вера и тебя полюбит!
Вера промолчала. Разговор принял новое направление.
– Мы сможем приезжать сюда, когда ты выйдешь замуж, – сказала баронесса.
– Вы уже знаете? Вы видели Давида? – покраснев, спросила Вера.
– Давид? – прохрипел барон.
– Нет, мы не видели Давида, – сказала баронесса и сжала руку барона, удерживая его гнев.
– Так кого же вы имеете в виду? – спросила Вера.
– Мистера Девенпорта, – ответила баронесса.
– Он женат. И я не соглашусь занять место другой женщины. Даже если она мертва.
– Неприятно слышать, – вновь обиделась баронесса.
– О, простите. Я допустила бестактность. Необходима ясность. Я помолвлена.
– Его имя Давид, – обреченно промолвил барон.
– Да, отец, его имя Давид Квиксано.
– Еврей!
– Да, отец, он еврей. Человек достойный.
– Еврей – достойный человек! – горько усмехнулся барон.
– Его предки в Испании были вельможами, идальго. Крещению они предпочли изгнание.
– Вера! Ты – Ревендаль! И твоим мужем станет некрещеный пес? – возопил барон.
– Ты называешь моего мужа псом?
– Боже, вы уже поженились? – ужаснулась баронесса.
– Нет пока, но мы умеем хранить верность. Давид – гениальный музыкант, и настанет день…
– Алексис, она предпочитает музыканта миллионеру из старинной американской семьи…
– Семья Давида покинула Испанию еще до открытия Америки! – рассмеялась Вера в ответ.
– Какое заступничество! Словно ты стала иудейкой!
– Не более чем Давид – христианином. Отец, все религии служат одному богу, не так ли?
– Неужели это речь атеистки? – вставила слово баронесса.
– Любимица моя, по мне лучше Сибирь, чем это, – страдальчески проговорил барон.
– Не рань себя, отец…
– Я так тосковал, так хотел твоих писем, ловил всякую весть о тебе, и вот…
– Отец, если ты так сильно любишь меня, то полюбишь и Давида… ради меня…
– Я полюблю еврея? Это невозможно! – содрогнулся барон.
– Ты хочешь вновь войти в мою жизнь, и я тоже устала от разлуки…
– Но полюбить еврея…
– Ты не должен ненавидеть Давида. Сделай свой выбор.
– Выбор? Полюбить еврея – что взвалить на плечи гору.
– Браво, Алексис! – воскликнула баронесса.
– Не взваливай на плечи гору. Сбрось с плеч гору. Предубеждений гору. Увидь его сперва!
– Я не хочу его видеть.
– Так услышь его! Он – гений. Тебе не сбежать от него с твоею любовью к музыке.
– Да, музыка – моя страсть.
– Я телефонирую ему. Он близко. Он придет и будет играть для тебя.
– Мы не хотим его! – решительно вмешалась баронесса.
Вера уловила перелом в настроении отца. Замечание баронессы она пропустила мимо ушей.
– Папочка, ты уже меньше хмуришься. Я позову Давида, он придет со своей скрипкой.
– Мы не хотим его! – повторила баронесса.
– Чудной игрой он сотрет последнюю морщинку на твоем лице и последний знак зла в душе.
– Верочка, ты так сильно любишь этого е… этого Давида?
– Нельзя не любить его, папочка! Ты сам увидишь! Я иду телефонировать ему.
– Ты словно воск в ее руках! – вскричала баронесса, когда Вера вышла.
– Она единственное мое дитя, Катюша. Ее детские ручонки обвивали мою шею…
– У тебя будет зять еврей!
– Ребенком она прятала свое мокрое от слез лицо на моем лице…
– Картавый еврейчик назовет тебя дедушкой!
– Ты сводишь меня с ума!
– Крючконосый внучонок будет прятать свое сальное рыльце на твоем лице!
– Молчать! – вскричал барон.
На физиономии барона отразилась неподдельная мука. Он бессильно уронил голову на стол. Потом сказал, глядя перед собой: “Я не могу вновь потерять Веру… нельзя не любить его…”
8. Порвалась струна
Музыкант Давид Квиксано и бывшая революционерка Вера Ревендаль, молодые эмигранты из России, познакомились в Нью-Йорке и полюбили друг друга. Любовь соединила их сердца над широчайшей пропастью, что пролегла меж Давидом и Верой: он – еврей, она – аристократка, дочь барона.
Давид сочинил симфонию во славу американской свободы. Он был приглашен великим дирижером в лучший оркестр для исполнения партии первой скрипки. Его заработок внушителен, и, кажется, нет помех для скорой женитьбы.
Память Давида омрачена картинами страшного кишиневского погрома. На его глазах были убиты отец и мать, сестры, братья. Он сам уцелел чудом – бандиты приняли раненого за мертвого. Время не стушевало лица злодеев, и не заживает душа.
Барон Ревендаль, отец Веры, убежденный монархист и не менее убежденный ненавистник евреев, командовал царскими войсками в Кишиневе в те ужасные дни. Нежное отцовское сердце не вынесло размолвки с дочерью. Желая помириться с нею, барон приехал в Нью-Йорк. Как и отец, Вера хотела мира. Раздор прибавляет цену согласию.
Мысль о намерении дочери выйти замуж за еврея нестерпима для барона. Но если чего-то нельзя избежать, то презирать это можно. Он приготовился принять неизбежное, только бы единственное дитя вернулось в его жизнь.
Давид и Вера говорят о своей любви и о своем будущем.
– Давид, теперь мы сможем, наконец, пожениться!
– Достанет ли моего жалования первой скрипки?
– Несомненно!
– Мы действительно сможем пожениться?
– Если ты этого хочешь… Я не еврейка…
– О, возлюбленная!
