И напоследок, как всегда о приятном. Приятно, что посреди нашего грязноватого политического ожесточения есть партии, совмещающие демократическую ориентацию с ориентацией на Кремль. Так сказать, партия просто приятная и партия, приятная во всех отношениях… Одновременно с Маршем Несогласных свою отдельную разрешенную акцию — «За честные выборы» — провел Союз Правых Сил. А в наутро свой отдельный экологический митинг провела партия «Яблоко». Это, я вам скажу, правильный выбор: ни шагу к объединению! Долой этот экстремизм! Тихая борьба с отдельными недостатками в рамках системы! И прогрессивно, и Сурков доволен… А то ведь, как в прошлый раз, оставят без Думы за плохое поведение, зачем это надо? Ну, что ж, продолжайте бороться за демократию возле Путина, Анатолий Борисович! А вы, Григорий Алексеевич, продолжайте бороться с Анатолием Борисовичем! Ну и за экологию, разумеется. Вот еще на субботник можно выйти вместе с Лужковым, скворешники поприбивать… тоже хорошее дело…
Счастья вам!
Смерть Ельцина и его похороны обнажили человеческую подкладку в его отношениях с Россией. Это ведь были полноценные личные отношения: счастье и драма, любовь и разочарование… Он был русский — в его случае это действительно многое объясняет. Голсуорси тут нечего делать. Это был персонаж Островского и Лескова: крупный, неподдельный, выламывающийся из рамок, неподвластный простым описаниям. В нем, по Бабелю, квартировала совесть. Хотя, может быть, и не была ответственным квартиросъемщиком… Но когда он извинялся, уходя, он делал это искренне, и в последние годы, по многим свидетельствам, тяжело переживал происходящее в России, с несомненностью чувствуя вину за многое. Он совершал тяжелые ошибки, последнюю из которых исправлять нам. Но он попросил у нас прощения — простим ему! Тем более, есть за что.
Первые «демократические» годы Ельцина — легендарные годы! Девяносто процентов поддержки в Москве! Это побеждал не он — побеждало новое время. Страна, разбуженная Горбачевым, распрямлялась и начинала дышать полной грудью… И лучшие дни и часы Ельцина — дни и часы, когда он дышал в такт с Россией. У него хватало характера, чтобы держать удары, свалившие бы с ног любого. Но он не был бы русским, если бы не был способен на саморазрушение. И он никогда не стал бы первым секретарем Свердловского обкома КПСС, если бы не умел перешагивать через людей.
Он был плоть от плоти номенклатурной — и плоть от плоти народной. Одновременно! И при всех ельцинских экзерсисах, Россия не была для него углеводородной недвижимостью, как для тех, кто пришел ему на смену — это была зона ответственности и боли. И гордости, и мечты… Когда Южный уступал в «Берси» в финале Кубка Дэвиса, Ельцин, сидя на трибуне, мрачнел так, что становилось страшно за теннисиста; когда Россия победила, Ельцин, к ужасу Наины Иосифовны и восторгу французских телевизионщиков, полез через перила, чтобы поскорее обнять того, кто принес честь России. Хоть такую, спортивную… И перелез! Это был не пиар — ему не было уже нужды пиариться; в этом вдруг проявился весь Ельцин — неуклюжий, нестандартный, катастрофичный, прекрасный. Человек!
Отдельным, несмываемым кадром в памяти: этот седой человек, идущий по проходу Кремлевского дворца съездов, чтобы положить партбилет и выйти, закрыв дверь за эпохой. С его смертью его эпоха не заканчивается; дверь приоткрыта.
