Только в нас такой подход к реальности живет как реликт, как атавизм — наверное, вылезает из „бессознательного“. А люди так жили тысячи лет. По остаткам орудий археологи выделяют „культуры“ и эпохи — этапы развития доисторического человечества. Каждая такая „культура“ узнается по набору и форме орудий, которые мало менялись на протяжении данного этапа. И сколько же лет человек мог делать одни и те же наконечники и рубила, не внося никаких изменений? Долго… Скажем, культура и эпоха Мустье длилась около двухсот тысяч лет — не хило? Но это — неандертальцы. Наши предки-кроманьонцы гораздо сильнее тянулись ко всему новому — их „культуры“ существовали, кажется, всего лишь по пять — десять тысяч лет. А потом они устроили революцию. Неолитическую. Которая, в отличие от Великой Октябрьской, была настоящей».
Семен задал пару наводящих вопросов и получил ответ, которого в общем-то ожидал: с географией и действиями людей дело обстоит почти так же. Места и местности бывают удачные и неудачные, хорошие и плохие. Именно такие «плохие» места они и обходили по дороге сюда. Кто-то из предков, преследуя добычу, споткнулся и ушиб коленку или того хуже — сломал ногу. Что именно с ним случилось, потомки давно забыли, но место это старательно обходят — оно плохое. А там раненый бизон забодал охотника. Понятно, конечно, что зверь был заколдован или сам охотник в чем-то провинился (не мог же он погибнуть, будучи ни в чем не виноватым?!), но никому не приходит в голову проверить, можно ли в этом месте вообще охотиться — лучше держаться подальше. С теми, кто проходит вот по этой тропе, ничего плохого обычно не случается, а если проложить новую — пусть и более короткую… Кто знает, где окажется тот, кто рискнет это сделать?
Чтобы получить желаемый результат, нужно в строго определенном месте произвести строго определенные действия — и никаких других! Вся эта возня с носорогом в «цирке» никакая не охотничья хитрость, не ловкое использование природной ловушки, а строгое выполнение ритуала или обряда, не исполнив которые убить животное нельзя. Если случайно (а случайностей не бывает в принципе) кто-то совершил некое действие, не предусмотренное обычаем для данной ситуации, то оно может закрепиться как правильное, если окажется успешным, и будет воспроизводиться раз за разом. Гораздо сложнее отказаться от действий, которые регулярно не приносят нужного результата, — предки могут счесть это неуважением к себе и перестать помогать, точнее, делиться своей удачей, ведь всем известно, что у них и носороги крупнее ловились, и мамонты чаще попадались.
— Могу угадать с одного раза, — усмехнулся Семен, — это духи предков, живущие в каменных пирамидках, направили оленей на обрыв.
— Это не духи предков, — качнул длинной головой Тирах. — Это они сами и есть.
— Ну, ладно, — не стал вдаваться в подробности Семен, — а почему по чужой для вас степи мы шли почти напрямик, как… (он чуть не добавил «Как нормальные люди») как будто там нет плохих мест?
— Есть, конечно, — вздохнул хьюгг. — Теперь в нас много скверны. Придется пройти очищение.
«Надеюсь, меня это не коснется?» — хотел спросить Семен, но из долины донесся трубный рев. Сначала затрубила одна мамонтиха, потом вступила вторая. Их поддержал кто-то из молодняка — более высоким и тонким «голосом». Семену мучительно хотелось зажать уши, но он понимал, что это не поможет. Концерт продолжался минут десять. К его окончанию Семен готов был удавиться сам или удавить этого хьюгга. И разум здесь был ни при чем — это что-то глубинное и дремучее.
— Что законы предков требуют делать, когда?.. — он кивнул в сторону ручья.
— Молчи! — Тирах распахнул глаза от ужаса. — Не говори об этом!
«Ага, так я и думал, — вздохнул Семен. — Скорее всего, никакой тайны тут нет, просто обычный элемент охотничьей магии: не говорить, не обсуждать, не комментировать, не считать добычу, пока все не кончилось». Ему было скверно, общаться с хьюггом расхотелось. «Зачем они притащили меня сюда?! И за каким чертом держат здесь?! Может быть, это как-то связано с предыдущими событиями? Мое присутствие сделало неудачной охоту на носорога? Но олени-то благополучно попадали куда нужно! И мамонтиха влипла тоже вполне успешно… Чего им еще надо?! Скорей бы уж убили, сволочи…»
Семен поднялся и, не обращая внимания на Тираха, побрел к краю обрыва. Внизу ничто не изменилось: мамонтихи стояли и смотрели друг на друга, молодняк пытался пастись.
Примерно через полчаса духовой концерт повторился. Потом еще раз. И еще… Уши Семен не зажимал.
У-У-РР-У-У!!
Раз за разом он все глубже погружался во что-то: не то в ступор, не то в истерику. Наверное, сказывалось многодневное нервное напряжение, недоедание и полное отсутствие пищи за последние сутки. Он почти физически ощущал, как одни извилины в его мозгах распрямляются, а другие, наоборот, скручиваются в тугие спирали.
— У-У-РР-У-У! — несся сдвоенный рев из долины. «Это даже не субконтроктава, — качал головой Семен. — Это еще ниже. Может, и мне спеть? „…О, дайте, дайте мне…“ Нет, не то! Лучше:
