— …вернулись. Их жилища увешаны скальпами врагов! Да, я знаю, что это лишь куски кожи с волосами. Знаю! А ведь я был лучшим воином Тигров! Ведь, правда, был? А из Волков только Бизон… Я так и не сразился с ним… Другой войны не будет много лет… Да, я знаю, что война — это зло, с которым приходится мириться, потому что оно неизбежно. От нее нельзя отказаться точно так же, как нельзя отказаться извергать из себя непереваренные остатки пищи. Я знаю и понимаю все это, но… Но мне обидно! Ничего не могу поделать — обидно и все! Смешно, конечно… И все равно обидно! А эти… Этот… Семхон, Семхон… Я никогда не видел его, он не сделал мне ничего плохого, но… Почему-то мне хочется… хочется, чтобы его не было! Меня злит это дурацкое имя… Кажется, убил бы его! А ведь мы должны стать друзьями! Я хочу, чтобы мы стали друзьями, но я не могу, не могу…
«Я, я, я, мне, мне, мне… — мысленно передразнил старик. — Давно с ним такого не было. Конечно, его путь был слишком легок. Меня-то много лет терзали демоны, прежде чем я согласился иметь с ними дело, согласился ступить на Тропу сквозь миры, ведущую к обиталищу Творца. А он получил в бою удар по голове и долго обитал на границе миров. Потом вернулся, и мы поняли, что он тоже на Тропе. Он и сам так считает, и это правильно, только он ступил на нее неподготовленным и теперь балансирует над бездной. И никто не сможет ему помочь, только сам. Кажется, он понимает это…»
— Я пытался, боролся… Уходил в степь… пытался говорить с Ним… Он не слышит меня… В хранилище… перебирал реликвии… Нет, не помогает, не могу сосредоточиться, не могу думать… Опять болит голова…
Кунди прижал ко лбу желтоватый полуокатанный камень и умолк, как бы пытаясь одолеть собственное отчаяние. Старик всмотрелся и удивленно вскинул вверх кустистые брови:
— Зачем ты таскаешь с собой небесный камень?!
— Не знаю… Честно скажу: не знаю. Выходил из хранилища, задумался, а потом обнаружил, что держу его в руке. Все никак не соберусь отнести обратно. Как-то мне хорошо с ним, успокаивает, что ли…
— Отнеси, отнеси, — пробурчал Нхамби-то. — Ни к чему таскать по поселку реликвию. Пусть лежит, где лежала…
Думал же он о другом. Он наконец вспомнил, подобрал аналогию состоянию, в котором пребывает тот, кого все считают его учеником. Да, с Кунди изредка такое случалось, но всегда летом, когда долго стоит жаркая безветренная погода. Ошалевшие от тепла и света духи тьмы ищут укрытия, ищут в первую очередь в знакомых местах. Кунди не повезло — они избрали его таким укрытием. Для обычного человека это была бы просто болезнь, которую можно исцелить — он знает способы, но тот, кто стоит на Тропе, должен сам уметь договариваться с духами, иначе они не позволят властвовать над собой. Что ж, значит, с этим ничего не поделаешь. Только очень не хочется, чтобы Бизон и Семхон застали Кунди в таком состоянии. Впрочем, они, наверное, появятся еще не скоро — человеческой сущности Семхона крепко досталось.
Бoльшую часть времени года, которую можно было назвать осенью, Семен провалялся в своем вигваме. Иногда становилось довольно холодно, на улице шел дождь. Было несколько дней с почти ураганным ветром, которые поселок пережил в целом благополучно, поскольку со стороны степи его прикрывала скала.
Сам же Семен, к своему изумлению, сделался неким ритуальным объектом. В чем там суть, ему никто не объяснил, но оказалось, что чуть ли не все мужчины-лоурины должны разделить с ним трапезу. То есть великий и загадочный Семхон должен съесть кусочек добычи, а остальное они доедят сами, приобретя тем самым какие-то важные свойства, которыми он, Семхон, обладает. На практике это вылилось в то, что к его вигваму чуть ли не ежедневно приходили какие-то люди и всучали Ветке куски мяса, в котором и без этого недостатка не было. Сначала Семена вполне устраивало, что никто не добивается аудиенции с ним, но потом, разумеется, маленькая приятность обратилась в свою большую противоположность.
Первое время Семена очень угнетало, что молодая и красивая (по его понятиям) Ветка вынуждена выполнять «черный уход» за раненым. Ему было стыдно, он стеснялся… А что делать? У него оказалось несколько ран в самых неподходящих местах. По-хорошему, некоторые из них следовало сразу зашить, но время было упущено. Кроме того, Семен так и не смог придумать, как это сделать, чтобы с гарантией не занести инфекцию. В общем, пришлось лежать и ждать, когда само зарастет, — попытка выйти по нужде гарантировала несколько лишних дней отлежки. Когда же он счел возможным все-таки перейти на самообслуживание, выяснилось, что выходить из вигвама ему нельзя: он теперь не человек, а воплощение «родового зверя», и выносить наружу свою слабость не имеет права. Его и видеть-то такого никто не должен — старейшины долго объясняли ему это через стенку вигвама. Смешно, как говорится, да не до смеха… Пришлось использовать одну из керамических посудин в качестве ночного горшка. Семен с ужасом думал о том, как он будет заниматься сексом с Веткой после всего этого.
