ПЛЕМЯННИК. Чего еще от вас ждать. Да, таковы уж вы, господа философы! Если наш брат изречет нечто разумное, так разве только случайно. Но, смею вас заверить, я вполне отдаю себе отчет в том, что говорю, по меньшей мере так же, как и все вы.
ФИЛОСОФ. Тогда объясните, почему стать чулочником было бы лучше для него самого?
ПЛЕМЯННИК. Но это же абсолютно ясно. Он и я, мы бы вели развеселую жизнь. Ему не пришлось бы сражаться с сильными мира сего. Никто бы не освистывал его пьес, ему не нужно было бы рыться во всевозможных фолиантах, и шевалье де Роан9 не приказывал бы, чтобы его поколотили. Будучи торговцем шелком с улицы Сент-Оноре, он бы не смог обойтись без меня. А я устраивал бы для него великолепные забавы - аппетитных девиц, чтобы отвлечься от монотонной семейной жизни, увеселительную поездку на лоно природы, первоклассное шампанское, партию в рулетку. Все это вещи, в которых я знаю толк!
ФИЛОСОФ. Ноль по имени Вольтер - вот, что было бы для вас предпочтительнее. К счастью, природа мудрее, чем племянник, она создает не только торговцев чулками, но и личности феноменальные.
ПЛЕМЯННИК. Но раз уж эта самая природа так мудра, как вам кажется, то почему она сотворила из него не эталон добродетели, а настоящего разбойника с большой дороги. Это ваши слова, господин философ.
ФИЛОСОФ. Кто знает! Пожалуй, одно невозможно без другого. Смелость без страстности и искусство без сумасбродства. Все зависит от того, каково единое целое, какова совокупность, а о ней мы знаем слишком мало, чтобы прославлять ее или бранить. Возможно, она - ни то, ни другое, ни хороша, ни дурна.
ПЛЕМЯННИК. При всем желании я не понимаю, что это должно означать совокупность. Наверное, это философия, но тогда я должен вам сказать: подобные вещи меня не занимают. Для меня главное, чтобы в этом едином целом, о котором вы говорите, присутствовал я. Мир без меня не слишком бы мне нравился. Лучше быть личностью ничтожной, беспардонным болтуном, чем вообще не существовать. И все же... все же...
ФИЛОСОФ. Продолжайте.
ПЛЕМЯННИК. И все же я бы желал быть другим.
ФИЛОСОФ. Вот как!
ПЛЕМЯННИК. Невзирая на риск стать значительным, выдающимся, гениальным человеком.
ФИЛОСОФ. Так я и думал.
ПЛЕМЯННИК. Великое творение, мировая слава, бессмертие! Ах, какие слова! Все эти восхваления способны привести меня в неистовство. Да, черт побери, я завистлив. Ничто не читаю я с таким удовлетворением, как писания какого-нибудь тупого рецензента, поносящего великих людей. Ничто я не слушаю с такой радостью, как сплетни об их грешках, их болезнях, их поражениях. Тогда мне становится легче сознавать, что из меня ничего не вышло. Да я, наконец, и сам писал критические статьи, да, было время, когда меня побаивались. Не смейтесь! Я даже стихи сочинял. Этого никто не может отрицать.
ФИЛОСОФ. Разумеется, нет.
ПЛЕМЯННИК. А почему об этом не говорят? Почему никто меня не печатает? Потому что я посредственность. Совершеннейшая посредственность. И по этой причине я ненавижу своего дядю. Когда он в конце концов умрет, и я найду в его письменном столе несколько рукописей, знаете, что сделаю? Я без колебаний поставлю под ними свою подпись, и издатели будут из-за них драться.
Философ смеется.
Всякий раз, когда я смотрю какую-нибудь его пьесу, мне хочется рыдать от бешенства, ибо приходится признать: тебе таких стихов не написать никогда. (Декламирует.)
"Постой, я клевету и зависть сам познал.
Ах! Честный человек где оных избегал?
С младенчества гоним, в напастях возрастая,
И с мужеством одним скитаясь в край из края,
Я зрел, как зависти везде шипят уста;
Я зрел от юных лет, что мрачна клевета
Равно в республиках, как в царствах обитает,
И из нечистых уст яд черный извергает".10
ФИЛОСОФ. "Яд черный извергает"? Что ж, это, наверное, не лучшая его пьеса. Несколько высокопарно, если хотите знать мое мнение. Несколько пустовато.
ПЛЕМЯННИК. А его оперы! Его либретто! Помните это место? Какая утонченность!
Он вдруг начинает петь, весьма патетично, арию из оперы "Le Temple de la Gloire"11. При этом он подражает отдельным музыкальным инструментам, так, что его исполнение завершается неким подобием попурри. Философ аплодирует.
ФИЛОСОФ. Ведь это Рамо? Я имею в виду музыку.
ПЛЕМЯННИК. Его я знаю только по рассказам. Он и мой дядя постоянно враждовали. Этот Рамо был, наверное, истинным чудовищем. Знаете, что он себе позволял? Вольтер передает ему свое либретто, кстати говоря, по заказу короля! И что делает композитор? Он топчет полученный текст, поручает его переделку первому попавшемуся голодному писаке, какому-то бедному родственнику, который пресмыкается перед ним и во всем ему поддакивает...
ФИЛОСОФ. Племянник, наверное.
ПЛЕМЯННИК. Наконец дядя приходит на репетицию. Его либретто исковеркано до неузнаваемости. "Рамо, вы сошли с ума? Я не намерен терпеть подобное поведение. Это же фальсификация!" С той поры между ними было все кончено.
ФИЛОСОФ. А вы восхищаетесь вашим дядей. Вы к нему привязаны. Пытаетесь ему подражать.
ПЛЕМЯННИК. Где там. Только иногда, и это быстро проходит.
ФИЛОСОФ. Но ведь вы стремитесь к самой вершине.
