Каталина подала знак слугам и вскоре гостьи сидели, словно знатные особы, в мягких креслах у жаровен с углями и грели озябшие от долгого путешествия конечности. Им подали горячий шоколад и булочки с медом и миндальным кремом, после чего маркиза отпустила прислугу и, оставшись с двумя женщинами наедине, отважилась положиться на судьбу.
— Маркиз в отъезде, срочные дела заставили его отбыть в Мадрид, — ответила она Беатрис, — а когда вернется, не сообщил. Вы же здесь и я, сказать по правде, теряюсь в догадках, что могло позвать вас в эту несусветную даль да еще в промозглую погоду?
И снова на высохшем пергаментном лице старой повитухи отразилось странное удовлетворение. Возможно ли, что ей привиделось? Боже, да она сходит с ума. Но это и не удивительно, если вдуматься, с каким радушием она принимает ту, которая приехала лишить ее самого дорогого.
Между тем Эуфимия не притронулась к лакомому угощению, а протянула скрученные пальцы поближе к жаровне, видимо, старые кости мучили ее куда сильнее голода.
— То, зачем я приехала, — без лишних церемоний заговорила Эуфимия низким, шелестящим голосом, — требует немедленного вмешательства. В письме мой племянник был настойчив и вполне убедителен. В этом вопросе я полностью на его стороне и, чтобы для вас не было опасных и просто роковых последствий, — прибавила она, сделав на последних словах заметное ударение, — советую поторопиться, сеньора. Думаю, завтрашний день вполне подойдет для…
У Каталины не было ни сил, ни тем более желания выслушивать невыносимые для ушей, отвратительные, просто ужасные речи. Она гордо вскинула свой маленький подбородок и гневно прошептала, кладя руки на плоский живот:
— Я ни за что не дам убить свое дитя!
— Что?! — Беатрис подскочила на месте, едва не опрокинув на ковер полный поднос еды. Чашки с блюдцами жалобно зазвенели, а экономка изумленно взирала на Каталину со смешанным чувством радости и страха, не обращая внимания на большое пятно от шоколада, расплывавшееся по ее подолу.
— Все верно, ты не ослышалась, Беатрис. Эта, так называемая целительница, на самом деле хочет навредить моему еще не рожденному ребенку.
Высокая дородная матрона подлетела к Каталине, словно на спине у нее выросли крылья и, перебирая в руках четки, встала, в восхищении тараща глаза, как перед святой.
— Это чудо, сеньора, самый счастливый день за долгое время! У Сент-Ферре появится наследник! Я так долго молилась, Господь и Пресвятая Дева услышали меня, — на ее покрасневших веках выступили слезы. — Но что я слышу?! Как же Эуфимия может навредить вашему ребенку, донья Каталина? — она растерянно обернулась к Майоре. — Да что здесь происходит, в самом деле? О чем вы говорите? Я ровным счетом ничего не понимаю.
— Все просто, Беатрис, — с горечью отозвалась Каталина. — Твой сеньор не хочет рождения этого ребенка, как бы ты не молилась об обратном, поэтому и позвал повитуху…
Экономка, хватаясь за голову, неожиданно громко заголосила:
— Нет, нет, нет! Что же это? Почему?
— Не будь дурой! — грубо прервала ее стенания Эуфимия. — Причина тебе известна лучше, чем кому-либо.
Беатрис обратила внезапно изменившееся лицо к Майоре:
— Какая же ты злобная! Вспомни, когда-то давно ты была против рождения Марии и Себастиана, — запальчиво воскликнула она, не страшась быть услышанной кем-то посторонним. — Столько лет водила бедную маркизу за нос, твердя ей, что она бесплодна и опаивая ее сорными травами. Это чудо, что моя дражайшая голубка смогла родить и, что дон Лоренсо пощадил тебя и не выгнал вон, узнав о твоих темных делишках. У доньи Каролины было огромное сердце, она простила тебя. Я думала, ты усвоила урок и оставила свои проделки в далеком прошлом. Но ты никогда не изменишься! Ты, как старая паучиха продолжаешь плести свои невидимые, липкие сети и терпеливо выжидаешь, когда в них угодит очередная жертва!
Каталина не верила собственным ушам. Неужели страшные обвинения, которые с несвойственной ей горячностью бросала Беатрис в лицо Эуфимии были правдой? А знал ли Себастиан обо всех искусных уловках своей тетки, этой коварной старой девы?
— Не моли чушь хоть сейчас, праведница ты наша, — в ответ огрызнулась Эуфимия, сверкая черными глазами, похожими на угли из жаровни. — Это все родовое проклятье, кое следует остановить. Неужто сама не видишь, как мучается наш сеньор? Зачем подвергать тем же пыткам и его дитя? Все ясно, как божий день!
— Не оскверняй своим грязным языком имя Всевышнего, ведьма! — крикнула в порыве ярости Каталина. — Ты не имеешь никакого права произносить его, ты — убийца детей! Убирайся прочь! Не желаю больше тебя здесь видеть!
Под мрачными сводами замка раздался визгливый, почти истерический хохот.