Высоко… Она разобьется насмерть, не испытав мучений медленного умирания. Свет ей нужен для того, чтобы точно рассчитать прыжок, не рухнуть на какой-нибудь выступ стены, а долететь прямо до земли – не то будешь валяться там с переломанными руками или ногами.
Варя закрыла глаза, прижала руки к лицу. Ей было так страшно, что замирало сердце, перехватывало дыхание от горя: ну почему, почему это должно приключиться именно с ней? Надо было слушаться отца и тетушку, которые умоляли ее держаться подальше от этих чужих и чуждых людей с их странными обычаями. Но после смерти матери Варя не слушала никого, кроме своих причуд. Сказки, больше всего на свете она любила сказки… вот они и завлекли ее своею многоцветной игрой, вот и погубили.
Не странно ли, что с нею приключилось именно то, чего она с самого детства отчаянно боялась? Уснуть, быть принятой за мертвую, оказаться похороненной заживо… Чуть ли не все подружки Вареньки слышали о подобных случаях и пересказывали друг другу целые трагедии. В этих историях обыкновенно фигурировал молодой красавец, впавший в летаргию: его приняли за умершего и похоронили. Но кладбищенский сторож, услышав стоны, исходившие из могилы, откопал погребенного, и тот внезапно возвратился в свой дом. Между тем его ближайшие родственники уже производили дележ наследства и страшно ссорились между собой!
Еще чаще эту болезнь приписывали красавицам-невестам. Варю до истерических рыданий, помнится, доводило повествование о несчастном женихе, который ходил-ходил на могилку к возлюбленной, слушал-слушал стоны, доносившиеся из-под земли, уверенный, что это душа невесты рвется к нему, а потом, когда умный человек надоумил раскопать могилу, увидел в гробу еще не остывшее мертвое тело: невеста, оказывается, не один день взывала о помощи, а он-то, дурак!.. Натурально, жених стрелялся, и обоих схоронили в одной могиле.
То же будет и с ней, обреченно подумала Варя.
Она погибла! Ничто не спасет ее! Не придет на помощь светлый Аруса ее сновидений, не сбудется мечта о долгой счастливой жизни, о любви. И даже в одной могиле их не похоронят, молись не молись. Русский Бог далеко, глядит на северные леса, которые сейчас заметены снегами. Метели поют колыбельные песни лешим, которые крепко спят под выворотнями, русалкам, задремавшим в ледяных оковах промерзших рек, домовушкам, сладко похрапывающим на соломе, в стойле у любимой соловой лошадушки… Спят – и забыли они Варю-Вареньку, которая сама про них забыла, заигралась в чужеземные игрушки!
– Господи, о Господи, – бормотала Варя, задыхаясь от слез. – Спаси меня, и я вернусь, вернусь. Я хочу домой!
Разум ее молил о спасении всевышние силы, а сердце, переполненное любовью и страхом сердце, взывало к тому единственному, о котором она тайно грезила и который так и останется для нее несбывшейся мечтой.
– Если ты есть… если ты помнишь меня, если ты жив – приди ко мне, спаси меня! Если ты умер – улыбнись мне со дна колодца, который должен стать мне могилой, – и я с радостью брошусь в объятия смерти, потому что это будут твои объятия! – взмолилась она и медленно выпрямилась, вдруг заметив, что звезды неудержимо меркнут.
О боже мой, ведь ночь уж миновала! Как скоро…
Варя прижала руки к малодушно затрепетавшему сердцу.
– Отпусти же прегрешения предков нам, отпусти и те, которые мы сами совершили, – прошептала холодеющими губами, не понимая, Христа молит или Браму…
И обмерла, услышав ужасающий, чудовищно громкий в предрассветной тиши скрип отворяемой двери.
«Никто не может войти в Башню Молчания, кроме нассесаларов!» – вспомнила Варя.
Значит, кто-то заметил ее на вершине башни. И сейчас появятся палачи.
Нет! Она метнулась к колодцу и уже наклонилась над краем, как вдруг кто-то вцепился в нее – пальцы впились в кожу, в тело, удерживая на этой грани между жизнью и смертью, подтягивая к жизни, и пробормотал:
– Погоди! О боже мой! Это я, я!
Варя взглянула ему в лицо, и, хоть край тюрбана нависал надо лбом, затеняя глаза, она подумала, что это не индус: так безудержно, ослепительно может улыбаться только светлоглазый северянин. Потом она осознала – да нет, не может быть! – что он говорил по-русски. И слезы так и хлынули из ее глаз, прежде чем Варенька успела рассмотреть это лицо и узнать его.
– Аруса! – прошептала она, а он пробормотал, задыхаясь:
– Ну да, это я, я, Василий! – и прижал ее к себе так крепко, словно он был покрывалом, в которое хотел завернуть все ее нагое тело.
Через реку они переправились в корзине.
