Пожилая леди склонилась к бедной девушке. Какая-то злая улыбка исказила на миг морщинистый рот, горящие глаза впились своим взглядом в лицо несчастной. Натали почувствовала, как холодная жилистая рука с длинными острыми ногтями сдавливает её горло, не давая дышать. Она затрепетала от ужаса, не в силах даже шевельнуться. Над ней звучал властный жестокий голос.
— Ты никогда не выйдешь за него замуж. Если ты не станешь женой Миндальского, твоя жизнь превратится в ад, поверь мне, я устрою так, что ты больше не увидишь белого света на этой земле. Я уничтожу всё, что тебе дорого, все возненавидят тебя, ты поняла? А офицерика твоего я отправлю так далеко от тебя, что он никогда не вернётся, слышишь, никогда! Он сгинет где-то на дальней границе, умрёт в сырой крепости, погибнет от пули безымянного врага! И я сделаю так, что умирая, он будет проклинать твоё имя! Он отвернётся от тебя! Отвернётся даже раньше, чем ты думаешь!
В воображении Натальи тут же возникли все те ужасы, о которых ей говорила госпожа Уилсон, все страхи ожили в её душе, и от отчаянья она почти лишилась чувств, упав на ковёр у ног старухи, вдохновлённой своей чудовищной речью. Уже не было сил плакать. Тело больше не слушалось, парализованное отчаянием.
— Ты его даже не знаешь, — уже смягчившись, продолжала жестокая опекунша, — ты веришь ему сейчас, а он предаст тебя, оставит, забудет… — голос старухи звучал торжественно и плавно. — Он такой же мужчина, как и все остальные, ему нужно твоё тело, твоё приданое, но ты сама ему не нужна. Ты никому не нужна, поверь мне! Я давно живу на свете и знаю людей. Делай то, что я тебе скажу, и ты обретёшь счастье, которое ищешь!
— Я… я… не хочу… — всхлипывала Наталья, уже не в силах сопротивляться натиску хозяйки Уилсон Холла.
— А теперь встань, дитя моё, — произнесла Клара Генриховна.
Натали послушно встала, и лицо её было ещё бледнее, чем накануне, а на щеках застыли дорожки слёз. Старуха глянула на неё ещё раз, сверкнув огоньками бесчувственных глаз, полных высокомерного презрения.
— Теперь иди, — сухо сказала она, — оставь меня и хорошенько подумай над тем, что я тебе сказала.
Девушка вышла из комнаты, закрыв за собой тяжёлую дверь, точно во сне сделала несколько шагов по коридору, и вдруг всё помутилось перед глазами, завертелось, зашумело, и она упала на чьи-то сильные руки, подхватившие её.
Когда сознание вернулось, Натали решила, что всё ещё бредет: перед ней было лицо Александра Ивановича, который с волнением глядел на неё. Когда же Наталья поняла, что это вправду самый дорогой для неё человек, то она залилась слезами, прижавшись к его плечу, и он заботливо обнимал её за плечи и гладил её тёмные волосы.
— Милый, дорогой мой, знай, я не предам тебя, я всё вытерплю, но не буду женой Миндальского, ничьей не буду, только твоей, — шептала она, всхлипывая и роняя крупные капли слёз с густых чёрных ресниц.
— Не печалься, милая, — утешал её Александр, — я не отдам тебя никому, пусть против нас будет хоть сто Миндальских, я не оставлю тебя, и если надо будет, я готов драться за тебя, хоть с самим дьяволом.
Александру Ивановичу непременно захотелось вызвать старого Миндальского на дуэль, ведь тот представлялся для него самым главным злодеем и источником всех бед на земле, и он даже не подозревал, каково может быть женское коварство. Теперь он чувствовал, что у него хватит мужества вызвать любого на поединок, и он не побоится военного трибунала. Он обязан, просто обязан убить Миндальского, чего бы это ему ни стоило. Однако судьба на этот счёт имела несколько иные планы, и Антона Сергеевича ждала другая, не столь героическая кончина.
Неожиданно прямо на них вышел Павел Егорович, вид у него был обеспокоенный, он казался чем-то встревоженным. Увидев поручика, сжимавшего в объятьях хрупкий девичий стан, он презрительно фыркнул и чуть слышно пробормотал:
— Такой день нынче, а вы тут… — и повернулся, чтобы уйти.
— Простите, Наталье Всеволодовне сделалось дурно, и я не мог оставить её одну, — спокойно произнёс Александр Иванович, не разжимая рук.
— Знаем мы вашу помощь, — прошептал Павел Егорович, но молодой офицер нисколько не смутился. — Скажите-ка лучше, не видали ли вы Виктора Юрьевича? Уж больше часа не могу найти, — сказал он, отводя взгляд в сторону.
— Увы, нет, мы не встречали его с самой охоты, — отозвался поручик.
Павел Егорович постоял ещё немного рядом с ними и пошёл прочь, мысленно обвиняя в грехе молодую пару. Это свойственно всем людям обвинять других и думать о них плохое, по той причине, что мы слишком мало знаем, что происходит на самом деле, и слишком многое додумываем, не утруждаясь ознакомлением с подробностями…
Когда шаги стихли, Александр прошептал на ухо Наталье:
— Я открыл шкатулку, теперь мы знаем, кто виновен в том, что творится в замке.
