Придя к себе, он взглянул в зеркало и остался стоять неподвижно. Бледное лицо его стало ещё более худым, под глазами залегли тёмные зловещие круги. Теперь он сам себе казался призраком, точно молодость и свежесть заснули под тягостным дурманом осени. Всё казалось ему теперь призрачным и жутким, страх накатил на него с такой силой, что ослабевшие руки задрожали, словно в лихорадке. И прежде он боялся, особенно когда во время боевых действий ему приходилось участвовать в вылазках в тыл врага, он хорошо помнил, как всякий раз сердце замирало от ужаса при свисте приближавшейся картечи. Но до такой степени, как сейчас, страх никогда прежде не охватывал его души. Может прежняя храбрость была скорее безрассудством молодого офицера, но теперь он ясно чувствовал, что где-то таится угроза куда страшнее вражеских штыков. От неё не уйти, не скрыться, она придёт за тобой, и ты обречён. Александр Иванович тяжело опустился на пол, всё тело его колебалось, сотрясаемое немым отчаянием, губы дрожали, пальцы хаотично перебирали грубый ворс ковра. Лучик надежды на долгожданное счастье сделался тусклым и слабым. Как мог он пойти против воли самой Клары Генриховны, решившей поправить свои дела, выдав Натали за изверга Миндальского? Несправедливость подчас имеет куда более благопристойный и порядочный вид, чем разумная правда. Разве не осудит его всякий уважаемый член общества, если он решится тайно уехать с Натальей? Разве не почтёт своим долгом любая сердобольная вдовушка или старая дева упрекнуть его избранницу в том, что та отдалась на милость судьбе, призрев все законы добродетели и порядочности? Разве возможно будет выносить этот гнёт и ему, и, тем более, ей? Нет, на это он не мог пойти, да и госпожа Уилсон ни за что бы не оставила их в покое, ославив на весь мир.
И поручику было по-настоящему страшно за свою судьбу и судьбу Натальи Всеволодовны. Особенно испугался он за свою возлюбленную после того как в шкатулке с драконом он обнаружил страшную бумагу. Прочитав от начала до конца, Александр Иванович теперь знал, какой опасности подверглось всё имение Уилсонов. Бумага гласила:
«Magnus Princeps et Domini voluntas.
