— Я думала, что вы знаете. Если бы не та ночь, которая привела сюда и вас, и меня, я была бы сейчас в Лондоне, в Уайтхолле на каком-нибудь празднестве или бале-маскараде. Я была бы наряжена в парчу и увешана драгоценностями, а не одета вот в это… — Она дотронулась до своего рваного платья, затем разразилась странным смехом. — Но человек предполагает, а Бог располагает! Авы…
— Я, сударыня, находился бы в таком месте, которое никогда не упоминают при дворе, — мрачно ответил Лэндлесс. — А именно — в могиле. Если бы его превосходительство не пожелал повесить меня в цепях в назидание другим.
Она вскрикнула, словно от удара.
— Нет! — пылко молвила она. — Не говорите так! Я не стану этого слушать! — И побежала в лес, начинающийся за лугом.
Подойдя к ней, он увидел, что она лежит на мшистом берегу, закрыв лицо руками.
— Сударыня, — сказал он, опустившись подле нее на колени, — простите меня.
Она отняла руки от бескровного лица.
— Как далеко мы сейчас от английских поселений? — спросила она.
— Не знаю, сударыня. Вероятно, милях в шестидесяти от пограничных аванпостов.
— А от дружественных нам племен?
— До них отсюда, я думаю, будет немного ближе.
— В таком случае, когда мы доберемся до них, сэр, — повелительно молвила она, — вам надо будет оставить меня в одной из их деревень, не доходя до водопада.
— Вы просите меня оставить вас там?
— Да. Вы скажете им, что я дочь одного из вождей бледнолицых, того, которого великий белый вождь называет своим братом, и тогда они не посмеют причинить мне вред или задержать меня. Они отправят меня вниз по реке до ближайшей заставы, а оттуда меня отвезут в Джеймстаун, а стало быть, и домой.
— А почему я не могу доставить вас в Джеймстаун — а затем домой? — с улыбкой спросил Лэндлесс.
— Потому что… потому что… вы
— И, тем не менее, я ворочусь, — с еще одной улыбкой ответил он.
Она ударила ладонью о ладонь.
— С вашей стороны это будет безумием! Если бы вы не были их вожаком! Но в вашем случае нет надежды. Оставьте меня у дружественных нам индейцев, а сами идите на север, в Новый Амстердам. Бог убережет вас от индейцев, как уберегал до сих пор. Я буду молиться ему, прося, чтобы он вас сохранил. О, пообещайте мне, что вы сделаете так, как я прошу, и уйдете!
Лэндлесс взял ее руку и поцеловал ее.
— Если бы вы, сударыня, были в полной безопасности и, если бы не еще одно обстоятельство, я бы ушел, ибо таково ваше желание, а также потому, что я готов на все, лишь бы избавить вас от любой, даже самой малой печали, которую вы могли бы испытать по поводу участи одного из тех, кто был и остается вашим слугой — вашим рабом. Я бы ушел и, поскольку моя смерть могла бы вас огорчить, постарался бы сохранить свою жизнь вопреки этому лесу, вопреки зиме…
— О да, зима! — вскричала она. — Я совсем позабыла, что грядет зима.
— Но поступить так, как предлагаете вы, — продолжал он, — оставить вас на милость свирепых и вероломных индейцев, смиренных лишь наполовину и остающихся друзьями белых только по принуждению — об этом не может быть и речи. Оставить вас на пограничной заставе среди грубых трапперов и торговцев или в хижине какого-нибудь полудикого поселенца-первопроходца — это также исключено. Что бы вы сказали полковнику Верни? "Рикахекриане увели меня в Голубые горы. Там меня разыскал ваш батрак Лэндлесс и долгое время вел в сторону моего дома. Но в самом конце, чтобы спасти свою шею от уготованной ей петли, он оставил меня в диком краю и в опасности и пошел своей дорогой". Моя честь принадлежит мне, сударыня и я не желаю ее пятнать. Я должен буду засвидетельствовать ваш рассказ. Вы долго блуждали по диким лесам вдалеке от своих друзей. В глазах вашего мира я мятежник, изменник и уголовный преступник, негодяй, способный на любую гнусность, любое злодейство. Если я ворочусь вместе с вами и отдамся в руки губернатора и Государственного совета, то они хотя бы поверят, что с дочерью моего хозяина я вел себя так, что, по крайней мере, в этом отношении мне не следует бояться их кар. Тогда даже злым языкам придется поверить, когда вы скажете: "Я ничуть не пострадала за те недели, которые провела в обществе этого человека. Пусть он мятежник, изменник и каторжник, но он ни разу не оскорбил меня ни словом, ни делом, ни помышлением"… По всем этим причинам, сударыня, мы должны оставаться вместе до конца.
Она закрыла лицо руками, еще когда он говорил, и продолжала закрывать после того, как он замолчал. Медленно удлиняющиеся тени успели прочертить на маленькой поляне подобие черной решетки, когда он заговорил снова и спокойно, как ни в чем не бывало, спросил ее, достаточно ли она отдохнула, чтобы продолжить путь.
Она подняла голову, посмотрела на него глазами, полными слез, и протянула ему дрожащие руки. Он взял их, помог ей встать и прежде, чем отпустить, коснулся их губами. И они бок о бок в молчании пошли дальше, окруженные безмятежным покоем.
