— Вождь убьет вождя, — с холодной улыбкою молвил он, и они двое сцепились в смертельном объятии. Когда рикахекрианин пал, Монакатока повернулся к Лэндлессу. Тот убил одного из дикарей, еще один полз от него к выходу, словно раненая змея, и теперь перед ним стоял Луис Себастьян, стройный и изящный, с улыбкой на злобном лице. Теперь пламя уже разгорелось так сильно и дым сделался так густ, что из толпы индейцев, ворвавшейся в хижину, в ее стенах, быстро превращающихся в стены печи, оставалась всего лишь горстка, а остальные отступили на свежий воздух и оттуда боевым кличем подбадривали тех смельчаков, которые остались внутри.
Они кинулись в атаку. Один бросил свой томагавк, и тот, пролетев в полудюйме от головы Лэндлесса, вонзился в стену за его спиной. Другой индеец попытался достать его ножом, но Годфри ударом приклада раскроил дикарю череп и опять повернулся к мулату, который, держа в руке нож, продолжал ждать удобного случая, чтобы атаковать и зарезать его.
— Займись этим желтым рабом, брат мой, — крикнул саскуэханнок, — а я разберусь с этими собаками, — и ринулся на остальных.
Один пал под ударом его ножа, второму он сломал спину, перегнув его через колено, третьему разрубил голову томагавком, но в хижину ворвалась новая толпа врагов и вынесла Монакатоку наружу, втыкая в него все новые и новые ножи. Сделав над собою последнее сверхчеловеческое усилие, напрягши всю свою огромную силу, он сбросил с себя рикахекриан, как матерый олень стряхивает с себя собак, и вытянув руку, крикнул Лэндлессу, смутно видному сквозь все сгущающийся дым:
— Прощай, брат мой! Я сказал, что в Голубых горах мы найдем Смерть… Ирокез смеется над алгонкинскими собаками, смеется над Смертью — и умирает, смеясь.
Он разразился неописуемым смехом — диким, захлебывающимся, страшным, — шатаясь, как сосна на штормовом ветру, затем этот смех стал тихим, сдавленным, превратился в хрипение, затих, и Монакатока рухнул на землю подобно сосне, не выдержавшей шторма.
Лэндлесс сделал вдох, более похожий на стон, и продолжал во все глаза смотреть на угрожающего им двоим мулата.
— Рикахекриане — мои добрые друзья, — сказал Луис Себастьян. — Они пообещали мне вигвам в их деревне в Голубых горах. Я приведу туда молодую жену, и это будет не индианка.
Лэндлесс попытался достать его прикладом через лежащего между ними мертвеца, но мулат, отскочив назад, сумел избежать удара.
— Настал мой час, — продолжая улыбаться, промолвил он.
Часть крыши рухнула, и между ними стеной взвилось пламя. Повалил новый дым, и сквозь него Лэндлесс и Патриция смутно увидели, как индейцы и мулат выходят в дверной проем, спасаясь от нестерпимого жара и неминуемой опасности, которую представляли горящие стены и остатки крыши, готовые обрушиться в любой момент. За спиной Лэндлесса находился квадратный проем в стене, ведущий в тесный сарайчик, где он спал, когда пришли враги. Подняв Патрицию на руки, он вышел через этот проём, и они оказались в пристройке. Правда, и здесь безопасность была только временной, Лэндлесс это знал, ибо пламя уже начинало охватывать и сарай, однако, поставив Патрицию на ноги, он все равно шепнул ей несколько ободрительных слов.
— Да, я знаю, мы в руках Божьих, — ответила она. — Я лучше умру, чем окажусь в лапах этого человека. Но дверь сарая открыта, и, кажется, путь свободен. Разве мы не можем бежать прямо сейчас?
— Увы, сударыня, из-за пламени вокруг хижины светло, как днем. Они бы непременно заметили нас. Однако, оставшись, мы сгорим. Когда огонь доберется до этой соломы над нашими головами, мы попытаемся бежать.
— Лучше я останусь здесь, — сказала Патриция.
За их спинами ревело и трещало пламя, хижина пылала, как факел, и вместе с пламенем к небу неслись торжествующие крики дикарей, которые, не зная о существовании маленького сарая, кажущегося одним целым с хижиной из-за густо обвивающих ее вьюнков, сгрудились перед проемом в стене, где была дверь, и ждали, когда к ним выйдут их оставшиеся жертвы.
— Смотрите, — выдохнула Патриция, схватив Лэндлесса за предплечье.
Они стояли лицом к открытой двери сарая и через ее проем смотрели на освещенный склон пригорка. Из царящей у его подножия темноты на свет, крадучись, вышел индеец, одетый только в набедренную повязку и жутко размалеванный. Он двигался беззвучно и наклонившись вперед, и в глазах его горели дикарская хитрость и жажда крови. За первым индейцем последовал второй, одетый и размалеванный так же, за вторым третий, затем четвертый, пятый — вот их уже набралась целая длинная вереница, крадущаяся неслышно, точно вереница теней, вверх по склону, освещенному огнем.
Лэндлесс потянул Патрицию назад.
— Подождите, — молвил он. — Быть может, они — это наше спасение.
Цепочка крадущихся индейцев достигла вершины пригорка, образовала круг и, помчавшись мимо объятого пламенем пристанища двух беглецов, разразилась боевым кличем. Ему ответили крики рикахекриан, за которыми последовал долгий и ужасный гвалт.
— Пора, — сказал Лэндлесс.
