Хозяин и гости принялись пить, затем закурили трубки. Губернатор, вспышки ярости которого бывали неистовы, но скоротечны, быстро пришел в отличное расположение духа. И собравшиеся в пятидесятый раз с чинным видом слушали его рассказы о дворе Якова Первого, об амурных делах Бэкингема, о красоте Генриетты Марии[80], о его поездке в Париж и беседе с кардиналом Ришелье, о его дуэли с капитаном мушкетеров, о том, как он поцеловал руку королевы Анны Австрийской. Старый придворный долго предавался воспоминаниям, затем, когда он замолк, чтобы перевести дух, заговорил сэр Чарльз и развернул перед ослепленными глазами своих слушателей великолепную фантасмагорию. Он рассказывал о короле, о его брате — герцоге Йоркском, о Седли и Бэкингеме, о Стюарте, графине Каслмейн и Нелл Гвинн[81], о Драйдене, Уоллере и Лели, о Королевском театре, о придворных дамах королевы, о шайке бесчинствующих молодых аристократов Титири-Туз, о променадах у Сент-Пола[82], о русском после, об астрологах, о театральных торговках апельсинами, о балах, маскарадах, пышных процессиях, о дуэлях, о королевских охотах, о дворе Людовика Четырнадцатого, о сестре короля Генриетте, ныне герцогине Орлеанской, об Олимпии ди Манчини[83].
Губернатор слушал эти рассказы с раздувающимися ноздрями и сверкающими глазами, недовольное лицо полковника Верни разгладилось, капитан Лэрамор, сидящий вытянув ноги, окутанный табачным дымом, раскатисто смеялся и сыпал проклятиями. Даже мастер Пейтон после тщетных попыток сосредоточиться на сочинении сонета "в честь брови милой"[84] поддался очарованию и, приоткрыв губы, жадно внимал историям о придворных чудесах. Один только главный землемер слушал, хотя и учтиво, но с натянутой улыбкою и, лишь с трудом заставлял свое внимание не блуждать.
Когда сэр Чарльз углубился в описание свадьбы шевалье де Грамона, его, безбожно перевирая английские слова, перебил вошедший в комнату негр.
— Лошади откормлены и ждать, масса.
Губернатор вскочил.
— Черт возьми, когда пьешь хороший херес и слушаешь хорошие истории, можно позабыть обо всем остальном! Полковник Верни, я желаю, чтобы вы как наместник этого графства поехали вместе со мною в деревню чикахомини, где я пообещал аудиенцию полукоролю этого племени. Чума на всех этих неразумных дикарей! Почему они не могут уступить мирно? Если колонии и бывает необходимо забрать их земли, то у них же еще остается уйма угодий. Право же, они могли бы просто отступить к Южному морю. Сэр Чарльз, мне жаль прерывать ваш рассказ, но нам придется оставить дела двора и воротиться в наш дикий край. Господа, поедете ли вы сейчас с Верни и мною, или же мы расстанемся, дабы встретиться на закате в его саду?
— Будет лучше, если мы отправимся с вашим превосходительством, — степенно ответствовал Кэррингтон. — Мне не по душе эти чикахомини, у которых, когда они мало говорят, всегда на уме какие-то каверзы. А у этих бродячих рикахекриан, их гостей, странный и свирепый вид. Так что будет лучше показать им нашу силу.
— Эти бродяги с Голубых гор слишком загостились, — сказал губернатор. — И я велю им отправиться восвояси. Что ж, господа, коль скоро вы будете нас сопровождать — по коням!
Полдень уже миновал, когда небольшой отряд, проезжая по все расширяющимся прогалинам в лесу, увидел блестящую гладь большой реки и расположенную на ее берегу индейскую деревню из пяти десятков вигвамов, вокруг которой виднелись поля кукурузы и табака, рощи шелковицы и заросли дикого винограда. Зычный хохот Лэрамора и звуки застольной песни, которую своим высоким красивым голосом громко распевал сэр Чарльз, объявили об их приближении задолго до того, как на открытом месте показались их кони, и обитатели деревни вышли им навстречу с песнями и танцами и в праздничных нарядах. Нежные и мелодичные голоса молодых женщин начали речитативом прославлять до небес добродетель, мудрость и силу белого отца, который явился с берегов Паухатана на берега Паманки, дабы посетить своих верных чикахомини, без сомнения, неся с собою справедливость. К голосам женщин прибавились более низкие голоса мужчин, к ним присоединились пронзительные голоса оравы замыкающих процессию голых детишек, затем загремел еще и барабан, раздались неистовые звуки погремушки шамана, и все это слилось в оглушительный гвалт.
Монотонный речитатив смолк, однако грохот барабана и погремушки не прекратился. Девушки перестроились в колонну, и медленно подходя одна за другой, ставили у ног губернатора (который спешился) блюда с поджаренным маисом, бобами, каштанами и тонкими кукурузными лепешками. За ними последовали два крепких юноши, несущих шест с привязанной к нему тушей крупного оленя, которую они положили к ногам белых людей. Затем грохот барабана стал еще громче, и к нему присоединился истошный, режущий слух звук длинной дудки, сделанной из тростника. Толпа расступилась, и вперед важно вышел индеец почтенного вида.
— Добро пожаловать, белые отцы, — степенно проговорил он.
