Что-то зашевелилось в ветвях большого тутового дерева, дерева столь огромного и обладающего такой густой кроной, что в ней могло скрываться множество вещей. С одной его ветки на другую кто-то перебирался с гибкой грацией, пока наконец не спрыгнул посреди кружка индейцев, стоящих или сидящих в угрюмом молчании, которое могло значить многое, а могло не значить ничего. Только на краях этого кружка женщины, дети и подростки загудели тихо, неопределенно и монотонно, и в этом гуле слышалось нечто зловещее, предвещающее беду. Он был похож на глухой, тяжелый шум прибоя, предшествующий буре. Человек, который спрыгнул с дерева, был не кто иной, как Луис Себастьян, и его появление нисколько не удивило индейцев. Последовал короткий и лаконичный разговор между мулатом, полукоролем и вождем рикахекриан. Рядом с полукоролем лежала все еще курящаяся трубка мира, и, когда разговор был окончен, он подобрал ее, сделал знак одному из индейцев, тот принес воды, и полукороль опустил в нее чашу трубки. Огонь в чаше потух, со свистом испустив облако дыма. А гул стал громче, и в нем теперь слышалась еще большая угроза.
Деревья плодового сада казались черными на фоне багряного заката.
— Черт побери, скоро мы увидим еще больше этого цвета, — сказал Лэрамор, снимая с себя камзол.
Его противник протер кружевным платком свой сверкающий клинок и улыбнулся.
— Право же, это прелестный цвет. Цвет вина, женских губ, крови капитана Лэрамора — обожаю этот цвет!
— Господа! — воскликнул полковник Верни. — Я снова прошу вас отказаться от этой глупой ссоры. Уильям Беркли, хотя бы раз в жизни будь благоразумен!
Губернатор резко повернулся, от оскорбленного достоинства его грудь под тонким полотном рубашки заметно вздымалась и опадала, коротко остриженные волосы встали дыбом.
— Полковник Ричард Верни забывается, — сердито начал он, затем воскликнул: — Черт бы тебя побрал, Дик, держись от этого подальше. Я не хочу драться еще и с тобой. Я не говорю, что этот джентльмен нелоялен, но утверждаю, что в нашей колонии он собирает вокруг себя некую партию с намерением, известным только ему. Если он это признает, я буду удовлетворен.
— Защищайтесь, сэр, — молвил Кэррингтон, подняв свою шпагу.
Полковник пожал плечами и воротился на свое место рядом с мастером Пейтоном.
— Хорошо, господа, если вы не желаете прислушиваться к голосу рассудка. Вы готовы?
Рапиры со звоном ударились друг о друга, и дуэль началась.
Губернатор фехтовал великолепно, хотя в его манере чувствовалось чрезмерное буйство, его противник дрался упорно, и было видно, что у него железное запястье. Лэрамор бился со свирепостью быка, пытаясь сломать защиту сэра Чарльза, делая неистовые выпады, топая ногами и безостановочно изрыгая поток проклятий. Сэр Чарльз, не переставая улыбаться и с таким видом, будто мыслями он был не здесь, а где-то далеко, отражал его выпады с легкостью опытного тореадора, уворачивающегося от атак быка.
Мастер Пейтон почувствовал невольное восхищение.
— Когда я был в Лондоне, сэр, — взволнованным шепотом обратился он к полковнику, — я наблюдал, как Мэтьюс дрался с Уэствиком, и тогда мне казалось, что я вижу истинных мастеров фехтования, но ваш кузен… ах!
Шпага Лэрамора, описав в воздухе дугу, застряла в кроне яблони, а ее владелец зашатался и тяжело рухнул на землю. В то же мгновение Кэррингтон ранил губернатора в запястье. Полковник Верни тотчас же снизу вверх ударил шпагой по их клинкам.
— Клянусь Богом, господа, вы должны на этом покончить! Джек Лэрамор выведен из игры с дырой в плече. Майор Кэррингтон, вы нанесли вашему противнику рану — этого довольно.
— Если сэр Уильям Беркли удовлетворен, — сказал Кэррингтон, отвесив своему противнику поклон.
— Черт возьми, у меня нет выбора, — уныло отозвался губернатор. — Вы вывели из строя ту руку, в которой я обыкновенно держу шпагу, а другая моя рука поражена подагрой.
— Я буду счастлив подождать, пока ваша рана не заживет, — молвил главный землемер, отвесив еще один поклон.
— Нет, нет. — Его превосходительство засмеялся. — Будем считать, что мы квиты. И чтоб мне пропасть, если теперь, когда мы выяснили отношения, я не люблю тебя, Майлс Кэррингтон, еще больше, чем прежде. Утром, когда ты воротишься домой, сожги свою библиотеку, сожги книжки Мильтона, Бэствика, Уизерса и прочих негодяев, отринь эту гнусную компанию навсегда, и чтоб мне пропасть, если я не скажу, что ты самый честный человек в колонии, а также самый ушлый. Вот тебе моя рука, и нынче мы закатим такую попойку, что Старый Нолл перевернулся бы в могиле, если бы она у него была.
Кэррингтон учтиво, хотя и холодно пожал протянутую руку.
— Я благодарю ваше превосходительство за ваш совет. Вам следует немедля заняться вашей раной. Вы теряете кровь.
— Полно, какой пустяк! — небрежно проговорил губернатор и перевязал свое кровоточащее запястье носовым платком.
— Тут поблизости найдется хирург? — спросил сэр Чарльз своим самым сладким тоном. — Если нет, то боюсь, капитан Лэрамор очень скоро совершит свое последнее плавание.
