Нападающие отступили к противоположной стене, оставив между собой и защитниками дома пространство, заваленное мертвыми телами и скользкое от крови. И на этом пространстве теперь стоял Луис Себастьян, гибкий, большеглазый, с темно-желтым лицом.
— Слушайте меня, рабы! — крикнул он. — Ашанти, банту, йоруба, зулусы, все, у кого черная кожа! Подумайте о джунглях и ваших деревнях, о ваших женах и детях!
О работорговцах и невольничьих кораблях! Вы, те, кого привезли из Вест-Индии, как меня, Луиса Себастьяна, подумайте о крови, которая принадлежит белым людям, но течет в жилах рабов — и возненавидьте белых, как их ненавижу я! Убейте белых мужчин и возьмите их женщин!
Рядом с ним возник Таракан со своей оплывшей фигурой и злодейской рожей.
— Точно! — заорал убийца и изрыгнул забористое проклятие. — Убейте их! Послушайте, как они будут вопить! В кармане хозяина лежит ключ от его денежного сундука, полного золота. Убейте его и захватите его денежки, а потом идите в пираты — и получите их еще больше!
— Пора уходить! — крикнул Трейл. — Надо поднять паруса и отплыть до рассвета!
На пространство, заваленное мертвыми телами, с важным видом вышел вождь рикахекриан, огромный, жутко размалеванный, и произнес короткую страстную речь на своем языке.
— О, Боже, — пробормотал полковник и еще крепче сжал свою окровавленную шпагу.
Издав пронзительный вопль, индейцы, негры, мулаты и белые подонки набросились на защитников дома, разорвали их строй, разделив их на группы из двух или трех человек, защищающих хлипкий барьер, за которым, пригнувшись, прятались истошно вопящие женщины. В ход шли ножи и томагавки, топоры и дубинки. Два защитника пали, один от ножа рикахекрианина, проведшего в плену семь лет, другой от удара дубинки Таракана, который с пеной у рта, изрыгая ужасные проклятия, молотил ею направо и налево. Рикахекрианин, выдернув нож из сердца своей жертвы, ринулся туда, где Лэндлесс и сэр Чарльз, отчаянно сражаясь, удерживали свою позицию перед укрытием женщин, но Луис Себастьян, Таракан и с полдюжины негров вклинились между ними и отделили индейца. И тот, свернув со своего пути, ринулся на женщин и схватил первую, которая оказалась на его пути — молодую красивую девушку, недавно прибывшую из Плимута, любимицу дам Верни-Мэнор. Бедная девочка испустила душераздирающий вопль, перекрывший гвалт. Лэндлесс повернулся и сразу же бросился ей на помощь — но было уже поздно. Дикарь сгреб ее распустившиеся волосы, провел лезвием ножа для снятия скальпов вокруг юной головки — и, когда Лэндлесс добрался до них, она, только что такая красивая, уже являла собою чудовищное зрелище и корчилась в предсмертной агонии. С побелевшими губами и пылающими глазами Лэндлесс занес свой мушкет над головой и с силой обрушил его на бритый череп Серого Волка. Тот раскололся, как яичная скорлупа, и индеец рухнул на тело своей жертвы.
Лэндлесс, воротившись на свое прежнее место, снова увидел сэра Чарльза, который, несмотря на свое отчаянное положение, был, как всегда, невозмутим и сохранял вид истинного придворного, хотя парик слетел с его головы, а платье было разорвано и заляпано кровью. Отбиваясь от тех, кто его атаковал, он являл им такое совершенное искусство фехтования, которое в Новом свете можно было наблюдать нечасто. Лэндлесс, сразив карманника, подвизавшегося на Тайберне, увидал, как баронет пронзил своей шпагой Турка, а затем узрел за его спиною гнусную рожу и поднятую дубинку Таракана. Лэндлесс вскрикнул, чтобы предостеречь сэра Чарльза, но дубинка уже опустилась, и красивое беспечное лицо придворного запрокинулось, он покачнулся и начал падать. Лэндлесс подхватил его, увидел, что он всего лишь оглушен и, позволив ему осесть на пол, выдернул шпагу из его руки и встал над ним, глядя на Таракана с жесткой улыбкой.
Убийца снова занес свою дубинку.
— Наконец-то мы встренулись! — с глумливым хохотом вскричал он. — Помнишь, сушильный сарай и что я сказал тебе там? А вот что: "Будет и на моей улице праздник, и тогда я тебе покажу!" Ну, так вот, нынче у меня праздник!
— А я сказал: "Сейчас я дам тебе уйти, но когда-нибудь я тебя убью". И теперь этот день настал.
Выругавшись, Таракан опустил дубинку, но Лэндлесс отклонился, и удар пришелся мимо. И прежде, чем душегуб успел снова поднять руку, Лэндлесс сжал ее стальной хваткой, и выродок, увидав свою смерть, начал молить о пощаде.
— Вспомни Роберта Годвина, — молвил Лэндлесс и пронзил его насквозь.
