Дни стали долгими... Такими долгими! И каждый тянулся, будто хотел стать длиннее предшествующего. И не хотелось думать о том, что же там происходит - в лекарской. Не хотелось. Но думалось. Клёна знала - отец туда ходил. Несколько раз. О том говорили. И оставался подолгу. Конечно, ведь Фебр был его выучем, почитай, меньшим братом.
И снова дни. Солнечные, тёплые. Бесконечные. И ночи. Прозрачные, звёздные, ясные. Тоже долгие-долгие. Когда лежишь без сна и кажется - не наступит утро. А если забываешься, то короткой чуткой дремой, которая утомительнее яви.
Но прошли две седмицы. Поблазнилось - два года тянулись, однако всему срок выходит. Клёна снова отправилась к Башне. И замерла нерешительно: войти или нет? Вдруг, снова прогонят, сославшись на отца? Что ж, прогонят, так уйдет.
Она несмело толкнула дверь и зашла внутрь. В лицо ударил знакомый запах - трав, воска, лечебных настоек. Запах был сладким и резким, но он изменился. В лекарской более не пахло кровью, грязными повязками и вонючими мазями, которыми покрывали раны, чтобы быстрее заживали.
Было тихо. И на счастье за столом у окна сидел не Руста, а Ихтор. Он придирчиво проверял стоящие перед ним в маленьких горшочках отвары. Видать, молодшие выучи делали, а крефф теперь оценивал, у кого как получилось.
- Пришла-таки? - не удивился целитель.
- Пришла, - ответила девушка, не решаясь без позволения идти дальше.
- Ну, ступай, чего застыла? Только спит он.
Клёна кивнула и неслышно скользнула к лавке, которую не было видно из-за крутобокой печи.
Фебр и впрямь спал. Эти две седмицы сильно изменили его. Восковой бледности не осталось и следа, исчез лубок с правой руки, не было и повязок, а страшные раны затянулись тонкой глянцевито блестящей розовой кожицей. Коснуться боязно - вдруг снова раскроются? А какой он был худой! Кости одни. Ребра выпирают, плечи острые, ключицы торчат...
Скамейка, на которой девушка провела столько бессонных ночей, как прежде стояла у окна. Клёна присела. Она не слышала, как ушёл Ихтор, и не знала, сколько оборотов миновало после этого. Заглянул ненадолго Руста. Ничего не сказал, взял два мешочка сушеницы, чем-то погремел и покинул лекарскую. Снова воцарилась тишина. Солнце - горячее, будто летнее, лилось в раскрытое окно. Ветер доносил крики выучей с ратного двора, вороний грай, шум леса... И день тянулся, тянулся - восхитительно долгий. Фебр спал.
- Птаха...
Клёна вскинулась. Видимо, успокоенная его ровным дыханием она задремала и проспала довольно долго, потому что солнце уже перевалило за полдень.
Ратоборец смотрел на девушку и улыбался.
- Борода у тебя, - покачала головой Клёна, - косы плести можно.
Он улыбнулся ещё шире и приподнялся на локте. Видно было - уже довольно для того окреп.
- Мне снилось, ты меня поила какой-то настойкой, - сказал Фебр. - Горькой.
Девушка подсела к нему:
- Поила.
Он снова опустился на сенник и теперь глядел на собеседницу снизу вверх:
- Спасибо, - поблагодарил ратоборец и добавил, взглядом показывая на свои укрытые покрывалом ноги: - Поняла теперь, как оно с нами бывает...
Клёне на миг стало и грустно, и смешно оттого, что он решил, будто она ухаживала за ним из сострадания и благодарности. Благодарности за то, что в своё время спас, а потом ещё и вразумил, не дав стать возлюбленной воя, чем избавил от печальной будущности быть женой изувеченного, ни на что не годного мужика.
И она спросила упрямо:
- Как?
Фебр улыбнулся, полагая, что собеседница его не поняла:
- Вот так. Как со мной случилось. Ты не ходи сюда, не надо.
Весь гнев, накопившийся в душе за последние месяцы, разом вскипел в Клёне.
- Опять гонишь? - спросила она, смиряя острую горечь обиды. На себя. На него. На жизнь. На Ходящих.
- Жалею, - пояснил обережник.
- А чего меня жалеть? - холодно удивилась девушка. - Меня жалеть нечего - очи видят, уши слышат, руки-ноги целы.
Вышло слишком резко. Но он не обиделся. Только снова улыбнулся. А в ней зашлось сердце - столько горечи было в его улыбке!
- Вот и меня нечего, - сказал, наконец.
- А я и не жалею, - отозвалась Клёна. - Жалела бы - сидела в углу да плакала.
Ей было больно. По-настоящему больно оттого, что он всё никак не хотел ей верить, всё пытался разглядеть в её поступках упрямство вбившей себе в голову блажь избалованной девки.
- Ты изменилась, птаха, - тихо произнёс Фебр.
- Повзрослела, - поправила его она и добавила твёрдо, чтобы не мог оспорить: - Завтра снова приду. Я за минувший месяц всякого тебя видела - и больного, и чуть живого, и умирающего, поэтому в жилу пошедшим меня не испугать.
Он смотрел на неё потрясенно. Эта отповедь была резкой и честной. Обережник не нашелся, что сказать.
Клёна пришла на следующий день. Не с утра, едва проснувшись, а сходив на урок и после него затвердив то, что наказали.
- Я тебе одежду принесла, - она положила на скамью чёрную рубаху.
Рубаху дала Нурлиса, причём - хвала едкой старухе! - выбрала такую, чтобы не была сильно велика отощавшему за месяцы плена и болезни парню.
