Обережник безмолвствовал - помнил, пророни хоть слово, от скаженной будет не отделаться. Но когда она повернулась, глухое раздражение покинуло колдуна. Ибо глядели на него переливчатые очи, лишенные дикого огонька безумия.
- Почему жалко? - спросил Донатос, боясь спугнуть видение.
- Изуродовала тебя жизнь. Как многих уродует. Искалечила. Только иным, битым, да посеченным, Хранители радость посылают - надежду, что душу обогреет, к жизни вернёт. А тебя они милостью своею обошли. В юности ты ещё зачерствел. И отогреть было некому. Вот и копилась злоба в тебе, иссушала.
Он смотрел на девушку потрясённо и молчал.
- Я отогрела бы тебя, вытянула, - прошептала Светла. - Кому-то Хранители дают Силу плоть лечить, мне дали Дар исцелять души. Больно это - скорбь чужую, как собственную чувствовать. Изнанку каждого видеть. Вот Глава ваш. Выжгло его изнутри. Чёрен он, как копоть. А у тебя душа, словно пустыня каменная. Где ни росточка не пробьется, ни былиночки. И девушка та, которую ты обидел, словно льдом скованная. И стынет сердце, согреться не может. Несчастные вы.
Донатос осторожно перехватил руку говорившей и спросил:
- Отчего ты ко мне потянулась? Не к другому кому?
Она безмятежно улыбнулась:
- Пожалела. Калек всегда жалко. А ты не телом, душой искалеченный.
Светла ласково погладила креффа по заросшей бородой щеке и улыбнулась:
- Я ведь помочь могу. Оттого и тянет к тебе, что в помощи ты острее других нуждаешься. Радость дней мимо проходит, а ты её не видишь, не чувствуешь, не умеешь жить.
Колдун криво ухмыльнулся:
- А ты, будто, научишь.
Девушка в ответ грустно покачала головой:
- Не я. Боль тебя научит. Жизнь тем сильнее бьёт, чем сильнее ей упрямишься. А ты не упрямься, хороший мой. Нет-нет, а вспомни дуру-то...
В этот миг треклятая телега подскочила на кочке, блаженная испуганно моргнула, и взгляд тёмных глаз стал снова дурковатым. Девка закудахтала:
- Ой, ой, родненький, тряхнуло-то как. Не ушибся?
Крефф покачал головой. Говорить опять расхотелось.
...На постой остановились вечером. Телеги расставили по кругу, чтобы было не видно, что творится внутри. Развели костры. Один нарочно разложили так, чтобы дым сносило в чащу, мешая глядеть и отбивая запахи.
Ратоборцы, ехавшие в крытых телегах, спешно поменялись местами со спутниками. А когда дым развеялся, мужчины вовсю окатывались водой, смывая дорожные пот и пыль.
Бьерга хлопотала у котла с кашей, помешивала варево длинной ложкой, Клесх ушёл чертить обережный круг, Лесана подсела к костру. Колдунья заметила её и спросила:
- Ты что такая невеселая?
- А чему веселиться? - вопросом на вопрос ответила обережница. На сердце у неё было тяжело.
Тамир лежал ничком в телеге. Ни с кем не разговаривал. Едва остановились на постой, к нему забралась Светла и взялась ворковать, перебирая мужчине волосы. Дурёху не трогали.
Наконец, когда каша сготовилась, Лесана отправилась за колдуном и блаженной. На диво наузник спал. Глупая девка сидела, ласково пропуская между пальцами полуседые пряди: "Измаялся... истомился... горе горькое... пройдет все..."
Заслышав шаги, Светла оглянулась и сказала тихо Лесане:
- Не буди его. Пусть выспится. На силу укачала.
Это прозвучало глупо. Но обережница, несмотря на всю дурость сказанного, послушалась. Помогла Светле выбраться из возка, а та вдруг прижалась к Осенённой и прошептала:
- Кр
- Не бойся, - успокоила её Лесана. - Не тронут.
Дурочка пытливо заглянула собеседнице в глаза и сказала:
- Тронут, зорька ясная. Эти тронут. И не подавятся.
* * *
