Колдун надеялся, что вот сейчас этот раз уж точно последний. Теперь всё. И не хотел в это верить. Он слушал её сердце. Оно молчало. Пытался уловить дыхание, склоняясь к губам. Дыхания не было. Она опять была мертва.
Никогда прежде Донатос не видел такого. Он хотел начертать на руках и ногах девушки отпускающие резы, окропить её кровью... но не посмел. Надеялся, что, может быть, всё поворотится вспять. И она откроет глаза и ей станет лучше.
Он держал её на руках, как ребенка, прижимая к себе, когда она билась и хрипела, когда выгибалась и металась, когда тяжелела, мертвела и холодела. Он не мог ей помочь. Лишь крепко стискивал и в душе молился неведомо кому, чтобы она не затихла, чтобы дышала, смотрела на него, звала...
И она звала. И смотрела. И умирала снова. И он умирал вместе с ней.
В лекарской было пусто. Никто не приходил и не уходил. Ночь сменилась серым рассветом. Донатос прижимал Светлу к себе и смотрел в пустоту.
Скрипнула дверь. В покойчик зашла Ихторова кошка. Поглядела янтарными глазищами на человека. Приблизилась. Села напротив и уставилась долгим взглядом на прижавшуюся щекой к его груди Светлу. Мяукнула пронзительно и резко, а потом молнией вылетела прочь. Только когти по камню проскребли.
Колдун сидел, стискивая в объятиях дурочку, которая вновь выгнулась, становясь на лопатки, и взялась рвать на груди ворот и без того уже изодранной рубахи.
Хлопнула дверь, влетел наспех одетый Ихтор, с отпечатком подушки на щеке.
- Что? Плохо?
Колдун кивнул.
Целитель виновато сказал:
- Я все свитки перебрал, какие только были. Я не знаю, что с ней.
Он подошел, положил руку на горячий лоб Светлы.
- Ихтор... может... - Донатос посмотрел на обережника: - Может, вспомнишь хоть чего? Попытаешься...
Лекарь устало кивнул:
- Клади. Попробую сызнова Даром очистить. Вдруг, да поможет...
Крефф поднялся и осторожно опустил девушку на смятый сенник.
- Ты-то чего здесь крутишься?! - Ихтор в сердцах отпихнул ногой, мечущуюся у него под ногами и непрестанно орущую Рыжку. - Как взъярилась!
Кошка обиженно мяукнула, отскочила, а лекарь склонился над хрипящей Светлой.
- Не надо! - гневно крикнули от окна. - Что ж вы бестолковые какие! Ей ведь Каженник жилу перекрыл! Только хуже сделаете! Дайте девке умереть, коли помочь не умеете!
Мужчины вздрогнули и изумленно оглянулись на голос, а руки обоих, согласно вбитой за годы науке, тут же метнулись к висящим на поясах ножнам. Потому что у окна стояла девушка. С яркими янтарными глазами, россыпью веснушек на лице и косой цвета палой листвы. Девушка, которой в Цитадели никогда не было и... не могло быть.
Ихтор увидел, как она проследила взглядом за движением его руки и как, заметив сжавшиеся на рукояти ножа пальцы, топнула ногой. В глазах промелькнули злые слезы. И тут же рыжая кошка стрелой вылетела в приоткрытое окно.
* * *
Всё казалось не таким как прежде. Мир разделился на "раньше" и "теперь". "Раньше" - жило надеждой, верой в проблеск счастья. "Теперь" - принесло горькое осознание, что надежды не оправдаются.
Лесана спускалась в душное царство Нурлисы и даже ступеньки под ногами казались ей не такими, как прежде. Вся Цитадель вдруг сделалась незнакомой, словно девушка очутилась тут впервые.
Камень был холоден, тьма непроницаема, а звук шагов неслышен. Тишина... Какой страшной она иногда бывает!
Неужто правда, что человек способен молчать, когда от боли мутится рассудок? Что можно говорить, ходить, пить, есть, невзирая на высасывающую сердце м
- Лесанка, ты что ль?
- Я, бабушка, - обережница улыбнулась.
Улыбка далась легко, хотя внутри всё сжималось от боли.
Нурлиса что-то говорила скрипучим голосом, сварливо бухтела, вытаскивая из сундуков добро, которым Клесх распорядился наделить выученицу.
Девушка молчала. Она слушала и не слышала причитания старухи. Мысли теснились в голове. Сердце трепыхалось. Раньше Лесана не понимала людей, которые в горе будто каменели, не умея выплеснуть боль. Она-то к таким не относилась. Она уж если горевала, всегда отпускала страдание слезами. Плакала, захлебывалась. До опустошения в груди, до звона в голове, до тряских судорог.
Но жизнь всякого меняет. Перекраивает на новый лад. И её перекроила. Научила прятать скорбь глубоко-глубоко в сердце, чтобы болела там, никому незаметная, болела изо дня в день, пока не обвыкнется рассудок, не примет душа. А потом страдание становилось частью естества и уже не так мучило.
Лесана научилась терпеть. Без слез. Без жалоб. Равнодушно. Терпеть и ждать, когда горе утихнет.
- ...лось-то тот сохатый?
Обережница очнулась от медленно перекатывающихся в голове мыслей и ответила:
- Он у себя заперт. Сейчас как раз пойду, платье отнесу да отведу помыться.
Нурлиса протянула девушке стопу одежды и вгляделась в застывшее лицо.
- Чего это с тобой, деточка? - осторожно спросила бабка. - Случилось чего?
Лесана покачала головой.
