Пришла наставница с зеркалом в руках, и Накшидиль попросила разрешения взглянуть на себя. Поднеся зеркало к свету, она уставилась на свое отражение и захлопала глазами, не веря тому, что увидела. Она почти не узнала себя. Она коснулась пальцами белой кожи, обведенных темным цветом глаз, красных губ. Было очевидно, что ей понравилась женщина в зеркале. В ее глазах засверкали веселые огоньки, а улыбающиеся губы чуть не коснулись тех, что отражались зеркале. Я знал, какие мысли занимают ее головку: она влюбилась в свой новый образ.
Вдруг Накшидиль отстранилась, будто говоря, что в глубине души она всегда останется Эме Дюбюк де Ривери. Но из зеркала на нее смотрела уже не маленькая французская девочка. Исчез всякий след ее креольской юности и безобидных лет учебы в монастыре. Она уже стала женщиной, с женскими потребностями и желаниями. Волшебницы во дворце Топкапа сделали из нее настоящую рабыню гарема.
Это превращение подействовало возбуждающе. К ее щекам прилила кровь, а глаза засверкали от честолюбивых замыслов. Я знал, что она хочет все, чего может обрести женщина в этом дворце: одежду, драгоценности, деньги, власть и больше всего мужчину. Она решила стать такой же, как Айша, — рабыни будут целовать ее юбку, евнухи выполнять приказы, а султан станет называть ее своей женой. Накшидиль вряд ли отдавала себе отчет в своих мыслях, но я знал, что точно так же, как тюльпан произрастает из земли, она дотянется до самой верхней ступени в дворцовой иерархии. Я понимал, что строптивость, которую она проявляла до сего дня, растворилась в этом зеркале. Но я вряд ли мог предположить, что в ней произойдет столь резкая перемена.
Сначала прошествовали павлины, после принцессы, усыпанные драгоценностями, — четыре сестры и шесть дочерей султана, затем шли пять управительниц, двадцать шесть наложниц и двадцать любовниц, ставших своеобразными арабесками[33] в зале представлений гарема. Затем появились двенадцать танцовщиц, а мы, евнухи, шествовали позади них, словно хвосты лошадей на маскараде. Все собрались в просторном салоне, самом изящном помещении среди личных апартаментов султана. Накшидиль круглыми от удивления глазами смотрела на позолоченную деревянную решетку, яркий, покрытый глазурью кафель, скульптурные фонтаны, изящные мавританские арки, посеребренные венецианские зеркала и огромные китайские вазы из фарфора. Благоговейно подняв глаза на куполообразный потолок, замысловато разрисованный и окаймленный позолоченными каллиграфическими письменами, она открыла рот от изумления, споткнулась и чуть не растянулась на шелковом ковре. Мне даже в мыслях было страшно допустить, что такое могло бы случиться.
Женщины, подобно Зубейде из «Тысячи и одной ночи», были так увешаны драгоценностями, что с трудом передвигались, выстроившись по рангам. Дочери и сестры султана с черными волосами, извивавшимися, словно ручьи, у них на спинах; с гладкими телами, облаченными в шелка, руками, сверкающими обилием крупных бриллиантов и рубинов величиной с редис, взошли на платформу, расположенную у стены, и заняли места на диванах, находившихся за ограждением. Жены и наложницы расположились на полу на атласных подушках.
Накшидиль тотчас заметила Айшу. Увидев эту женщину, одетую в тот злополучный вышитый кафтан, который причинил ей столько страданий, она отвернулась и потрогала свои уши, будто снова почувствовала жгучие удары кожаной туфлей.
Вдоль противоположной стены помещения стояли одалиски, сложив скрещенные руки на обнаженных грудях, а наверху, на балконе, оркестр уже настраивал инструменты. Накшидиль подняла голову и задумчиво посмотрела на музыкантов, затем оглядела танцовщиц, стоявших рядом с ней. На ее лице играла довольная улыбка, словно она радовалась тому, что будет танцевать. Она держалась рядом с другими девушками, пока те приближались к трону с колоннами и балдахином, на котором в скором времени должен был восседать султан.
В воздухе витали резкие запахи ладана и розового масла. Оркестр заиграл туш[34], когда управительница двора, высокая и строгая дама с серебряной тростью в руке, объявила о прибытии султана: женщины тут же встали. Лица всех были открыты для единственного мужчины, имевшего право смотреть на них. Появлению одетого в меха императора предшествовала большая процессия евнухов и принцев. Мы все почти одновременно сделали почтительный поклон, нагибаясь до самого пола, отдавая дань уважения человеку, которого считали султаном, падишахом, вельможей, халифом, королем, императором и тенью бога на земле.