Неужели гашиш, булькавший рядом с ним в усыпанном драгоценными камнями наргиле, делал его таким безвольным? Некоторые рабы тайком проносили таблетки опиума в свои комнаты, и многие султаны пристрастились жевать эти крохотные золотистые пилюли. Может быть, он прибег к этому наркотику, дабы притупить свои тревоги.
Заиграла музыка, и девушки начали танцевать. Сначала они исполнили традиционные турецкие танцы: пальцами стучали по крохотным тарелочкам и мелкими шажками кружили по помещению, приседали, сгибали одно колено, скрещивали руки и подпрыгивали. Затем начался любимый танец Накшидиль, танец зайцев: девушки скакали по зале, пытаясь достать тавсан[41].
Краем глаза я следил за тремя принцами, сидевшими на маленьких тронах рядом с султаном: Селим, сын покойного султана Мустафы III, являлся старшим из них и считался наследником престола. У этого двадцатипятилетнего юноши были умные глаза, пухлые губы и приятные манеры. Двое других были сыновьями Абдул-Хамида. Мустафа, старший из братьев, с рыжеватыми волосами, озорной улыбкой, постоянно вертелся и ерзал на своем троне. Четырехлетний Махмуд с темно-каштановыми локонами и большими карими глазами, в отличии от брата, всегда сидел спокойно. Когда начался танец девушек-зайцев, малыши стали смеяться, и на мгновение три принца одновременно взглянули на Накшидиль. Я заметил, как глаза Накшидиль и красивого Селима встретились, но она тут же опустила голову.
Музыка из галереи заиграла громче и быстрее. Мальчики зачарованно наблюдали, как, высоко подняв руки, танцовщицы одна за другой попрыгивали, пытаясь достать круглый хрустальный шар, висевший в центре канделябра.
Когда музыка стала затихать, гостям подали кофе, засахаренные фрукты и халву, любимую сладость султана, приготовленную из зерен кунжута с медом. Музыка снова заиграла громче, но в более медленном ритме, девушки встали полукругом, начали трясти тамбуринами и щелкать пальцами, пока Пересту не вышла в самую середину. Тело танцующей девушки начало извиваться, она вращала бедрами и трясла пышными грудями то в одну сторону, то в другую, словно разъяренная змея. Спустя некоторое время ее место заняла другая девушка и зачаровала зрителей, тряся всем телом под гнусавые звуки.
Затем настала очередь Накшидиль. Она глубоко вздохнула и вышла из круга, выпятив свои маленькие груди, похожие на спелые дыни. Она медленно запрокинула голову назад, вытянула руки и начала вращать ими.
Пока жалобная музыка, заигравшая медленнее, наполняла слух Накшидиль, а горевший ладан проникал ей в ноздри, она забылась в танце. Она научилась владеть своим телом силой воли, напрягая мускулы и держа их в таком состоянии продолжительное время, затем отпускала их, снова напрягала, одновременно вращая бедрами, при этом по всему ее телу пробегали волнообразные движения.
Взволнованная своим знойным танцем, она игриво вышла перед почтенными гостями, предлагая бесстрастному султану свои подрагивающие груди, бедра и даже драгоценности. Я наблюдал за этим и чувствовал, как в помещении поднимается жара, будто из вулкана вырвалась лава. Я мельком заметил, что султан кивнул и изящно уронил платок на пол. Тут музыка заиграла что-то другое, некоторые евнухи жестами четыре раза приглашали своих курильщиков ладана к гостям, и все поняли, что пора расходиться. Когда мы вышли из залы, я коснулся плеча Накшидиль.
— Султан подал знак, — шепотом сказал я. — Он уронил носовой платок, когда вы танцевали. Сегодня вас пригласят к нему в постель.
Было два часа утра, когда нам велели привести ее. Я быстро оделся; поскольку ворота гарема заперты от заката до рассвета, я по подземному туннелю прибежал в ее комнату.
— Накшидиль, — прошептал я, но произносить ее имя не было необходимости. Она уже сидела на диване спальни и еще даже не сняла одежды и драгоценностей, ее волосы были еще так же красиво убраны.
— Что такое? — спросила она, вздрогнув.
— Султан немедленно требует вас.
Пересту услышала наш разговор.
— Аллах велик, — сказала она. — Машалла[42]. Иди и ничего не бойся.
После этого я взял ее за руку и повел по тайному коридору к покоям султана. Я шел очень быстро, Накшидиль опустила руку мне на плечо, чтобы я замедлил шаг.
— Мне надо поговорить с тобой, — боязливо прошептала она.
— Не сейчас. Мы не должны опаздывать к султану.
— Но ты обязан выслушать меня, — умоляла она. — Тюльпан, мне страшно. Я не знаю, как себя вести. А девушки говорили мне, что если султан остается недовольным, то выгоняет провинившуюся. Тогда мне конец.
Правда, султан наказывал неопытных девушек заключением или чем-нибудь похуже, а у Накшидиль еще не было опыта в искусстве доставлять наслаждение мужчинам. Хотя чаще всего рабыни уже знали и умели все, что касалось эротических утех. Что касается Абдул-Хамида, то он был нетерпелив; стоило только этому жадному старику увидеть красивую девушку, как он тут же требовал ее к себе.