— Значит, она не стала королевой, — сказал я и рассмеялся.
— Нет, похоже, не стала, — улыбнулась Накшидиль, и я обрадовался, видя, что печаль хотя бы на короткое время покинула ее.
Я предложил Накшидиль сходить к девушкам в музыкальный класс, пока те учились игре на скрипке и арфе. Однако когда Накшидиль вернулась, она сказала, что урок привел ее в замешательство и у нее закружилась голова. Ей показалось, что Пересту заигрывала с учителем.
— С Садулла-агой? — спросил я. — Такого не может быть. Но если это правда, тогда жизнь обоих в опасности. Простите меня, моя нежная дама, но мне кажется, что вам не терпится разглядеть романтику даже там, где ее нет.
— Я видела, как она глазела на него, — не отступала Накшидиль. — И как он смотрел на нее. Поверь мне, Тюльпан, я не так глупа.
На следующий день она попросила меня пойти вместе с ней. Я наблюдал, как Пересту бережно берет скрипку, улыбается, отчего у нее появляются ямочки на щеках, и, хлопая длинными ресницами, умоляет учителя помочь ей. Садулла-ага весь горел желанием показать ей, как держать смычок. Я подумал, что хороший учитель, возможно, так проявляет свой энтузиазм. Но разве она не взглянула на него еще раз, когда он отвернулся, или мне просто показалось?
— Почему вы ничего не скажете? — спросил я Накшидиль, которая была явно расстроена.
Когда она отозвала давнюю приятельницу в сторону, та лишь пожала плечами и покачала головой.
— Ты изведала любовь султана, — ответила Пересту. — Почему бы тебе не позволить мне испытать удовольствие от невинного заигрывания?
Бедная Накшидиль. Она не могла отказать подруге в небольшой радости, но флирт между Пересту и учителем музыки привел ее в еще большее уныние. От Селима все еще не было вестей. К тому же Накшидиль не могла понять, почему она впала в подобную немилость.
Накшидиль умоляла меня разузнать у главного чернокожего евнуха, не сделала ли она чего-либо такого, что могло расстроить султана. Но когда я спросил об этом Билал-агу, тот покачал головой и ответил, что все дело в политических заботах падишаха.
— Россия постоянно угрожает Оттоманской империи и висит над ней, словно грозовое облако, — говорил он. — Расходы на войну так велики, что султану пришлось выделять на это деньги из личной казны.
Совсем недавно женщин из гарема просили пожертвовать казне часть своих драгоценных вещей. Каждая рассталась с каким-нибудь особым предметом: Накшидиль отдала зеркало, украшенное камнями; другие — корзиночки и чаши, отделанные золотом, позолоченные чашки и тарелки, подсвечники, инкрустированные жемчугом, серебряные кофейные подносы, чернильницы, курильницы, сосуды для воды, большие ложки, украшенные бриллиантами трубки. Все это должно было пойти на приобретение оружия.
— Дело не только в угрозе со стороны русских, — говорил главный чернокожий евнух. — Вчера, когда шло заседание дивана[58], прибыл Шуазель, посол Франции, с новостями о том, что во Франции вспыхнула настоящая революция.
— Как это может сказаться на нас? — спросил я его.
— Франция стремится к конституционной монархии, и это беспокоит султана: когда эта новость распространится на востоке, правящий класс может выступить против него. Несколько дней назад падишах совершил тайную прогулку по городу: в последний раз он переодевался в торговца и встречался с Шуазелем в кофейне; на этот раз он облачился в форму моряка, останавливался у нескольких лавок на Большом базаре и прислушивался к сплетням. Богачи не очень довольны тем, что он изъял у них часть земли и увеличил налоги. Но хуже всего, что на их сторону могут встать крестьяне и поднять бунт.
Чтобы предупредить всякие выступления со стороны своих подданных, Селим обдумывал, как реформировать правительство и вернуть себе всю полноту власти. Он ввел ряд новых законов, регулирующих расходы населения в интересах государства, установил строгие правила ношения одежды для сословий, запретил импорт из-за границы таких тканей, как альпага[59], что наносило вред турецким производителям. Султан узаконил изменения в экономике на благо широких слоев населения.
И самое главное — он решил обновить войско янычар, раньше представлявшее гордость империи. Эти элитные отряды создавались в период становления империи из христианских мальчиков, которых привозили из завоеванных земель во дворец, где из них готовили солдат и обучали исламским традициям. Они лишь смутно помнили свое прошлое, в будущем им запрещалось жениться, и единственное, что от них требовалось, — это преданность султану. Они стали верными сторонниками падишаха.
Но за многие годы традиции вытеснила продажность: теперь эти мальчики стали мусульманами, которые зачастую покупали свои посты. Им разрешалось вступать в брак и заводить детей. У них не осталось былого рвения, и они заботились больше о своих семьях и хозяйствах, нежели о войне ради интересов падишаха. К тому же они часто продавали свои наследственные права другим, выпрашивали взятки в обмен на покровительство, а иногда угрожали населению, устраивая пожары.