— Я так не думаю. Даже если Мустафа станет султаном и, да простит меня Бог, пусть Селим живет и правит до тех пор, пока его внук не поседеет, этот мальчик столь бестолков, что на троне долго не продержится.
Но никакие мои слова, видно, не могли успокоить ее.
— А как же мои рабыни? — спросила она. — Как я буду жить без них?
— Я все еще останусь здесь и сделаю все, чтобы вам было хорошо. Вам покажется, что у вас есть сотня рабынь. Как бы то ни было, — добавил я, — лучше оставаться здесь, чем находиться во Дворце слез.
— Наверное, это правда. Но разве султан не знает, что мое сердце болит за него?
— Он это прекрасно знает, — ответил я. — Как сказал главный чернокожий евнух, его злит все, что напоминает ему о делах французов в Египте. Однако султан пошел на риск и позволил вам остаться в Топкапе. Я уверен, что через некоторое время его гнев пройдет. Он успокоится и возьмется за ум. Не сомневаюсь, все это скоро закончится.
Но откуда мне было знать, что Мухаммед Али, губернатор Египта, воспользуется создавшимся положением, чтобы объявить независимость от султана? Снова возникли трения с Россией. Селим подписал новый союз с царем, но не успели на бумаге высохнуть чернила, как русские стали вмешиваться в дела Греции, Анатолии, Болгарии, подстрекая губернаторов этих провинций также объявить независимость. В каждой неприятности улемы винили султана и его связи с неверными.
Увидев Махмуда в дверях своей комнаты, Накшидиль расплакалась от радости.
— Ah, mon ch'eri! — воскликнула она, забыв на мгновение, что все французское находится под запретом. Она обняла мальчика, расцеловала и провела его в комнату.
— Надиль, прошу тебя, — взмолился он, приложив палец к губам. — Не говори со мной на французском языке, иначе нас обоих ждет беда.
— Но никто нас не услышит, мой лев. Здесь только Тюльпан.
— Никогда не знаешь, что может случиться, — сказал он, кивнув мне в знак приветствия. — Если кто-то случайно узнает, нас жестоко накажут.
— Прости меня. Я так рада, что ты здесь, — говорила Накшидиль. — Но как тебе удалось прийти ко мне?
— Миновало уже шесть месяцев после того, как я ушел отсюда в Клетку. Я сказал имамам, что ты заболела и мне надо проведать тебя.
— Как они с тобой обращаются? — Она суетилась, доставая тарелки с фруктами и цукатами.
— У меня дела идут неплохо. Но я знаю, что для тебя наступили трудные времена. И для меня тоже. Имамы воспользовались гневом султана на Францию для укрепления собственного положения.
Накшидиль кивнула и придвинула к нему тарелку с едой.
— Ты ведь знаешь, — продолжил Махмуд, проглатывая кусок халвы, — что Селим заменил шейх-уль-ислама более консервативным человеком. Он надеется, что если на высшей религиозной должности окажется реакционер, то недовольство янычар Армией нового порядка пройдет, и они будут готовы воевать. — Голос мальчика прерывался, пока он говорил, и я понял, что виной тому не волнение, а то, что он становится взрослым.
— Даже до того, как грянули нынешние беды, священнослужители выступали против Запада, — сказала Накшидиль. — Я всегда старалась не обращать на них внимания.
— Да, но теперь они совсем распоясались. На них нельзя не обращать внимания. Они изливают свою злобу и каждый день твердят мне, что Запад порочен, что Запад продажен, что Запад воплощение дьявола. Прости меня, но они утверждают, что женщины неверных занимаются проституцией, показывают свои тела и лица всем мужчинам. Они говорят, что мужчины неверных пьют спиртное, пускают деньги на азартные игры и молятся ложным богам. Они издеваются над теми, кто на Западе полагается не на веру, а философию, и называют их неверующими, которым неведомы пути Аллаха. Когда я прибыл туда, они выхватили у меня французские книги и изодрали их в клочья.
— Но чем больше ты узнаешь о Востоке и Западе, тем умнее ты будешь.
— Дорогая Надиль, они этого не понимают. Они утверждают, что все мусульмане общаются на одном языке, арабском, который священен, в то время как европейцы говорят на множестве разных языков. Они утверждают, будто это доказывает, что христианский мир раздирают противоречия и подрывает неустойчивость. Священнослужители с отвращением говорят о христианской еде, особенно свинине, и утверждают, что любой, кто употребляет в пищу это грязное животное, сам становится свиньей. Они говорят мне, что европейцы нечистоплотны и не моются мылом и водой, а пропитывают свои тела духами.
— Но, дитя мое, ты ведь знаешь, что все это неправда.
— Это не имеет никакого значения. Они используют все это против меня.
— Мой лев, что я могу сделать, чтобы помочь тебе?
— Ничего. Мне просто хотелось повидаться с тобой и сказать, что я люблю тебя.