После этого я направлялся к торговым рядам, прохаживался мимо тысяч ярких мешков, наполненных до краев пряностями и травами: гашишем, хной, гиацинтом, тмином, сандаловым деревом, корицей, льняными семенами, мятой, белым маком, опиумом, амброй, имбирем, мускатным орехом и тысячелистником. Снова вернувшись в излюбленные лавки, я пил кофе, обдумывал услышанные новости и, все еще помня мольбы девушки, покупал новейший эликсир. Но все тщетно: известий о наследниках султана не приходило.
Даже Накшидиль отправила меня на базар, но с совершенно другой просьбой.
— Я хорошо припрятала свои книги, но очень боюсь, как бы Мухаммед Раким не обнаружил их и не подверг меня наказанию, — сказала она. — Мне жаль с ними расставаться, но посмотри, что можно за них получить. Вырученные деньги совсем не помешают.
Спрос на французские книги упал. Все, что было связано с Францией, вызывало косые взгляды. Однако я делал, что мог, уламывая торговцев, будто те были юными девственницами, и потихоньку продал почти все ее книги. Осталась всего одна или две. Одним зимним днем я вернулся с базара и зашел к Накшидиль.
— По ту сторону реки, в Пере, царит большое оживление, — сообщил я.
— С чем это связано? — спросила она.
— Видите ли, для нас пока все еще идет тысяча двести четырнадцатый год. Однако для неверных старый век истек и начался новый.
— Боже мой, — сказала она. — Неужели уже наступил тысяча восьмисотый год? Тюльпан, это означает, что я здесь провела уже двенадцать лет.
— А я здесь уже двадцать пять.
В декабре того года, спустя двенадцать месяцев после того, как Накшидиль отправила Хуррем к Махмуду, эта девушка вдруг неожиданно вернулась. Она пришла ближе к вечеру, неся под рукой толстую бочу.
— Пожалуйста, пожалуйста, — прошептала она сразу, как закрылась дверь.
— Что случилось? — нетерпеливо спросила Накшидиль.
Пухленькая Хуррем положила сверток на диван и осторожно развернула его содержимое. В нескольких слоях кашемира был завернут только что родившийся ребенок. Во рту у него был кляп из куска ткани, не позволявший кричать.
— Боже мой, Хуррем, ты с ума сошла? — воскликнула Накшидиль.
— Ах, моя госпожа, я так волнуюсь, — пропищала Хуррем. — Когда я обнаружила, что со мной произошло, я так заволновалась, что захотела всем рассказать об этом.
— Надеюсь, ты об этом никому не сказала, — сказал я.
— Кто-нибудь обратил внимание на твой живот? — спросила Накшидиль.
Я взглянул на пышное тело девушки и уже знал, каков будет ответ.
— Это было нетрудно, — честно призналась она. — Я не очень худая, а много слоев одежды позволили мне скрыть живот.
— И когда ты родила? — начала выяснять Накшидиль.
— Сегодня, рано утром.
— Кто-нибудь знает об этом? — спросил я.
— Вряд ли. Я изо всех сил старалась, чтобы все прошло тихо. Он… он заплакал раз или два до того, как я дала ему грудь.
— Если кто-то заметит ребенка, его задушат, — сказал я. — Тебе придется отказаться от него.
Девушка была так взволнована, что не слушала.
— Только представьте, дочь султана! — произнесла она.
— Он еще не султан и никогда не станет им, если это обнаружится, — сказала Накшидиль. — Махмуда за это могут убить. И тебя тоже.
Хуррем пыталась возразить, но Накшидиль не захотела ее выслушать. Она была права. Риск был слишком велик. Она дала мне знак пройти к ней в спальню. Накшидиль вся напряглась, она стояла опустив плечи и плотно прижав скрещенные руки к груди.
— Тюльпан, что нам делать? — простонала она. — Мы не можем оставить этого ребенка здесь.
— Я думаю, — ответил я, — и, похоже, уже нашел решение. Завтра сюда придет кира Эстер. Хуррем проведет ночь здесь и накормит ребенка, а потом я заверну ребенка в бочу. Дай бог, чтобы он не издал ни звука. Я передам новорожденную Эстер. Она пристроит ее в какую-нибудь семью.
— Ах, Тюльпан, ты всегда найдешь самый лучший выход, — сказала Накшидиль и поцеловала мне руку. — А что будет с этой девушкой? Если она кому-нибудь расскажет об этом, нам всем конец. О лучшем поводе устранить Махмуда Мустафа и мечтать не может. Он расскажет все имамам, а те вызовут палача.
— И вас ждет такая же судьба, поскольку Хуррем была вашей рабыней, — добавил я.
— Мы не должны допустить, чтобы эта девушка… — начала Накшидиль.
Я кивнул и поднял руку, прося ее не продолжать. Я знал, как следует поступить.
На следующее утро я проснулся рано, мне не терпелось поскорее завернуть ребенка и отнести его кире. Я вошел в комнату, где спала Хуррем. Девушка сжалась на полу и плакала.
— Скоро ты забудешь об этом, — сказал я и посмотрел вниз, но увидел лишь свернутое одеяло.
— Я дала ей грудь, я делала все, что могла, — рыдая, говорила Хуррем. — Ее больше нет, — жалобно сказала девушка. — Она умерла.