Мужчина без каких-либо пояснений, аккуратно закидывает мою ногу себе на колени и, провозившись с узлом на бинте, медленно разматывает и долго смотрит на рану. Оставив меня лежать и попросив не двигаться, покидает комнату и возвращается с аптечкой. Каждое прикосновение к ноге приходится терпеть, стиснув зубы, ступня горит огнем, рана пульсирует. Он обрабатывает ее антисептиком и перевязывает чистым бинтом. После чего сует мне в ладонь обычный ртутный градусник и пока я держу его подмышкой, роется в аптечке, сощурив глаза, читает названия лекарств. Снова уходит, чтобы принести мне воды и дает выпить какую-то таблетку. Забирает градусник, и внимательно рассматривает шкалу.
— Пиздец, — по одному тихо произнесенному слову, понимаю, что дела плохи.
— Сколько там?
— Много, — отвечает.
— Что ты мне дал?
— Жаропонижающее, но оно, наверное, не поможет. У тебя заражение, инфекция в кровь попала, рана сильно воспалена. От этого высокая температура. Тебя знобило?
— Да, мне весь вечер плохо, — пытаясь переварить его слова, отвечаю.
— Почему ничего не сказала? Помрёшь, но будешь молчать? — сердито сведя брови к переносице, негодует Вадим.
— Да и хрен с ним, ты равно убьёшь меня. Прибьёшь по-тихому — твои ведь слова? Я всё слышала, — не выдерживаю я. Тут же жалею, что не смогла держать язык за зубами. Он хмурится. Нервно убирает содержимое аптечки обратно и, поднимаясь с кровати, говорит:
— Лежи здесь и жди меня. Я за антибиотиками. И не подслушивай больше наши разговоры. Они не для твоих ушей.
Стрела возвращается, когда я уже успеваю провалиться в сон и вновь проснуться. Лоб покрылся испариной, но я всё ещё чувствую этот невыносимый жар, нога безбожно ноет. Мужчина принес целый арсенал разнообразных лекарств и медицинских атрибутов: шприцы, ампулы, бинты, бутыльки. Я не слишком боюсь уколов, но только если их ставит квалифицированный медработник, и когда он вскрывает ампулу и начинает наполнять шприц, внутри всё сжимается. Стрела не церемонится со мной, переворачивает на живот, спускает брюки и, не слушая мой писк, всаживает шприц в ягодицу. Следом идет второй.
— А второй зачем? — спрашиваю.
— Затем, чтобы ты спросила, — холодно отвечает он. Приложив к месту укола ватный диск, натягивает брюки и снова переворачивает меня на спину. Разрезает бинт, обрабатывает рану жидкостью из бутылька и, осматривая ступню, задумчиво произносит:
— Да, могло быть и хуже. Как ты себя чувствуешь? — спрашивает меня. Несмотря на его заботу, в голосе нет ни намека на сочувствие.
— Как пленница, которую по ночам насилует бесчувственный мужик, — огрызаюсь я.
Стрела криво ухмыляется, молча делает мне перевязку и, аккуратно отпустив мою ногу, убирает все принадлежности в небольшой ящик рядом с кроватью, и укладывается ко мне.
— Сегодня останешься здесь.
Всё, что мне сейчас нужно — как можно скорее уснуть, но сон, несмотря на слабость, никак не идёт. Стрела лежит тихо, почти не двигается, и только откуда-то доносится скрип кровати и женские стоны, он вздыхает. Стоны становятся всё громче и протяжнее, к ним добавляются шлепки, подруга то и дело вскрикивает.
— Да ёб твою мать, — тихо матерится Вадим. Я молчу, делая вид, что уснула и отчаянно надеюсь, что он, наслушавшись этих звуков, не начнёт домогаться меня.
Всё-таки он не выдерживает, встает с кровати и, включив свет, чем-то шуршит. Любопытство берёт верх, и, обернувшись, я вижу что он достал из кармана джинсовой куртки презерватив.
— Ты что, мне плохо, я не смогу, — забыв обо всех наших уговорах, протестую я. Мужчина качает головой.
— Отдыхай. Спи. Я скоро вернусь. — И уходит из комнаты, оставив меня наедине с разочарованием. Умом я понимаю, что не должна испытывать подобных чувств, ревность или огорчение — он не мой мужчина, он держит меня и моих подруг взаперти, я убью его, если у меня будет такая возможность. Но почему тогда на душе так гадко? Почему щёки снова пылают, а внутренности словно окатили из чана с ледяной водой? Я должна радоваться тому, что сегодня он занялся не мной, выдохнуть с облегчением. Не получается. Как бы ни старалась убедить себя в обратном, легче не становится.
Возвращается он подозрительно быстро, еще до того, как стихают Кирины стоны, в темноте раздевается и ложится, обнимая меня сзади. Рука ползёт к животу, там и остаётся, а я не шевелюсь, изображая глубокий сон. Сомневаюсь, что он присоединился к Климу, пошёл к Оксане, как пить дать. Всё было тихо, ни ругани, ни криков. Она так быстро далась ему... Будто ждала, готовая, стоя на четвереньках без трусов. Как же мерзко...
Утро начинается с процедур. Снова уколы, таблетки, перевязка.
— Вроде получше, воспаление спадает, ничего, поставим тебя на ноги, — мурлычет мужчина себе под нос. Его голос, когда говорит тихо и задумчиво, и правда похож на звериный, низкий, скрипучий, гортанный.
Как перестать обращать на него своё внимание? Замечать каждую мелочь...