— Мы с сеньором Падильо не можем потерять интереса. Не забудьте, что мы несем половину всех расходов. — Он заметил презрительную мину Хайме. С лица Кучильо сбежала улыбка, голос стал суше: — Люди живут на грешной земле, виконт, а жизнь очень дорога. Никто не хочет выбрасывать деньги. И уж если вкладывать их в дело, то, согласитесь, человек вправе знать, принесет ли дело прибыль. Иначе — нет смысла, виконт. Нет смысла.
И он стал перебирать четки с видом человека, высказавшегося до конца.
Хайме стоял, понурившись.
— Прибыль значит, — сказал он тусклым голосом. — Вы, сеньор, вместе с вашим тестем, или кем вы там приходитесь… вы просто испугались. Решили выйти из игры.
Рыхлое лицо Кучильо приняло скорбное выражение.
— Виконт, — сказал он со сдержанным достоинством, — я действительно прихожусь зятем сеньору Падильо. А сеньор Падильо умел рисковать еще тогда, когда вас не было на свете. В торговом деле не обходишься без риска, потому–то мы, сеньор Падильо и я, согласились взять на себя снаряжение вашей экспедиции. Однако, скажу вам прямо, виконт, существуют серьезные сомнения в успехе экспедиции. Вы спрашиваете, испугались ли мы? Отвечаю: нет. Но, рискуя, мы не должны забывать об осторожности. Посудите сами: что было бы, если б люди перестали сообразовывать поступки с благоразумием? Страшно подумать, виконт…
С ощущением уходящей из–под ног почвы Хайме погнал коня по темнеющим улицам к реке. В лицо бил сырой зимний ветер.
Все сидят по домам, жмутся к теплым печкам. Все, кроме бездомных оборванцев, да и те греются у костров на набережной. Один он, Хайме, мечется по городу, неприкаянная душа…
Вдруг — толчком в сердце: Белладолинда. Вот кто всего нужнее сейчас. Быстрее к ней!
К счастью, отворил не надутый лакей дуна Альвареша, затянутый в тесную ливрею, а молоденькая служанка Белладолинды.
— Ох, дун Хайме! — тихонько проговорила она и отступила в глубь темноватой прихожей, кутаясь в шаль.
Хайме шагнул за ней, приподнял двумя пальцами подбородок служанки.
— Здравствуй, Кармела. Проведи–ка меня быстренько к донселле.
Два больших черных глаза испуганно уставились на него.
— Донселлы нет дома, — зашептала служанка. — Никого нет дома, дун Хайме.
Сговорились все, что ли? — тоскливо подумал он.
— Где же она?
— Ох, дун Хайме… Уж не знаю, что стряслось, только хозяин сегодня кричал на донселлу… «Чтоб его ноги не было здесь…» Вашей, значит, сеньор…
— Вот как? Это почему же?
— Не знаю, сеньор. Уж она плакала, плакала… Вы лучше уйдите, дун Хайме, а то увидит кто–нибудь, будет мне…
— Где донселла? — спросил он мрачно.
— Так я же сказала, к герцогу Серредина—Буда все уехали, бал у него сегодня…
Медленно разъезжал Хайме вдоль ограды герцогского дома. Ворота ему, незванному, конечно, не откроют. Ограда высока — не перепрыгнуть. Как же пробраться в дом?
Хайме озяб. Уехать? Нет, он непременно должен повидаться с Белладолиндой. Она ему нужна. Только она.
Три темные фигуры показались на улице. Подошли к воротам герцогского дома, один взялся за колотушку.
— Погоди, приятель. — Хайме спрыгнул с коня.
— Благородный сеньор, не трогайте нас, мы всего лишь бедные музыканты…
— Музыканты? — Хайме всмотрелся в лицо, заросшее черным волосом. — Ага, старый знакомый… Покажи–ка мне тексты серенад, дружок.
Теперь музыкант всмотрелся. В путанице волос открылась белозубая щель.
— Хе–хе–хе. Тексты… Если вашей милости нужна серенада, то сегодня, к сожалению…
— Послушай. — Хайме вдруг осенило. — Вас позвали играть у герцога?
— Да ваша милость.
— Так вот. Одному из твоих приятелей придется подождать тут. Давай–ка свой плащ и гитару, — сказал Хайме второму музыканту и сунул ему монету. — Потом получишь еще. Держи коня…
В ожидании короля гости герцога Серредина—Буда прохаживались по залам, пили оранжад. Мужчины играли в кости, обменивались придворными и иными новостями. На возвышении, за балюстрадой, дамы шептались о своих делах, обмахивались веерами.
Голубой кафтан герцога выглядел эффектно рядом с черной сутаной великого инквизитора.
— Его величество подготовлен, монсеньор, — говорил герцог. — Я не предвижу неожиданностей.
— Хвала всевышнему, — разжал губы великий инквизитор.
— Но при всем том я хотел бы заметить, что промедление…
— Он будет взят этой ночью, — сказал великий инквизитор.
На лице герцога появилась светская улыбка.
— Я убежден, что изобличение столь опасного еретика будет с искренней радостью встречено всеми добрыми католиками. Дун Дьего! — окликнул герцог молодого статного дворянина с закрученными усиками. Тот подошел с поклоном. — Разрешите, монсеньор, представить моего племянника, маркиза до Барракудо‑и — Буда. Это он дал нам весьма важные свидетельства, которые решающим образом…
— Знаю, — Великий инквизитор протянул молодому человеку вяло опущенную бледную кисть. — Благодарю вас, сын мой.
Дун Дьего почтительно приложился к его руке усами и губами.
