Широким полукругом мы обошли сине-белый корпус Веды, аллеями парка вылетели к посёлку. Голые сады, расчищенные красноватые дорожки, домики из дерева и цветного пластика – и откуда-то дальние звуки органного концерта.
Андра теперь шла медленно, я поравнялся с ней.
– Устала, русалочка?
Не ответила. Свернула в сад, воткнула палки в снег, сбросила лыжи.
– Вот наш дом. – И после некоторого колебания: – Зайдёшь, Улисс? Попьём кофе.
Из кресла, что стояло перед экраном визора, поднялась маленькая черноволосая женщина. Я немного растерялся от её пронзительного взгляда.
– Мама, ты помнишь его? Это Улисс.
Ронга почти не изменилась с тех пор, как я видел её последний раз, – в корабле, уходящем с Венеры. Только волосы не выпущены крылом на лоб, а гладко стянуты назад. И, кажется, светлее стало меднокожее лицо. Очень выразительное, очень нестандартное лицо – и очень неприветливое.
– Да, Улисс, – сказала она, резко фиксируя звук «с». – Помню.
– Как поживаешь, старшая? – спросил я стеснённо.
– Хорошо.
Покачивалась на экране чёрная спина органиста, серебристо мерцали трубы органа, плыла медленная могучая мелодия. Кажется, Гендель, подумал я.
Андра сказала:
– Садись, Улисс. Сейчас сварю кофе.
И выбежала из гостиной. Я сел, потрогал фигурку акробата, вырезанную из тёмного дерева. Тут было ещё множество фигурок на полочках в стенных нишах, на крышке магнитолы, на книжном стеллаже. Ну да, вспомнил я, Ронга художница, резчик по дереву. Старинное искусство, которое она, возможно, унаследовала от далёких предков – перуанских индейцев.
Было в движениях Ронги, в её быстрой походке что-то беспокойное, и, как обычно, чужое беспокойство немедленно передалось мне. Снова нахлынуло то тревожное, жгучее, что я старался не подпускать к себе.
Ронга ходила по гостиной, что-то поправляла, переставляла. Мне захотелось поскорее уйти.
– Твои родители остались на Венере? – сказала она, когда молчание стало нестерпимым.
– Да.
– Виделся с ними после… с тех пор как мы улетели оттуда?
– Нет.
На этом наш содержательный разговор прекратился. Я тупо смотрел на спину органиста и чувствовал себя так, будто меня скрутили по рукам и ногам. Не понимаю, почему присутствие этой женщины действовало на меня сковывающе.
К счастью, вернулась Андра. В руках у неё был поднос с кофейником и чашками.
Мы сидели втроём за столом, пили кофе, и Андра принялась рассказывать о предстоящей этнолингвистической экспедиции в Конго. Её возглавит Нгау, пигмей, оригинальнейший учёный – ну как это ты не слышал? А может быть, и сам Стэффорд поедет. Отсталость пигмеев сильно сказывается на развитии Центральной Африки, там предстоит огромная работа – вроде той, что Стэф проделал в своё время в Меланезии. Она, Андра, тоже, может быть, поедет…
– Никогда, – сказала Ронга.
– Ну, мы ещё поговорим, мама. – Голос у Андры сделался тусклым.
– И говорить не стану. Хватит с меня вечных скитаний!
Она меня раздражала, эта маленькая женщина с резкими и прекрасными чертами лица. И в то же время внушала робость. Мне ещё больше захотелось уйти. Мелкими глотками я пил горячий душистый кофе и обдумывал, как бы выпутаться из неловкого положения.
Органный концерт кончился, на экране замелькали кадры комедийного фильма. Риг-Россо с каменным лицом выделывал невероятные трюки. Андра заулыбалась, глядя на визор.
А мне не было смешно. С горечью думал я о том далёком дне, дне бегства с Венеры, который странным образом как бы обозначил некую границу между нами.
Запищал видеофонный вызов. Я вынул видеофон из нагрудного кармана, нажал кнопку ответа. На экранчике возникло нечто лохматое, непонятное, затем оно сдвинулось вверх, и я увидел лицо Феликса.
– Улисс, ты?
– Да! – сказал я обрадованно. – Здравствуй, Феликс.
– Где ты находишься? Можешь ко мне прилететь?
– А что случилось?
– Ничего не случилось. Прилетай, вот и всё.
Аэропоезд домчал меня до Подмосковья за семнадцать минут. Город, ещё в прошлом веке разросшийся вокруг Института физических проблем, уже зажёг огни в ранних зимних сумерках. Мне пришлось пройти несколько пустынных кварталов старой части города, обречённых на слом, там и сейчас бухало и рушилось, автоматы делали своё дело.
Феликс жил в старом доме-коробке на границе новой части города. Автоматы-бульдозеры подобрались к этому дому почти вплотную, и мне казалось, что в нём никто уже не живёт. Окна были освещены только в последнем, пятом этаже.
Лифта в доме не было, и я взбежал наверх. Во всех этажах двери стояли настежь, дух был нежилой. У квартиры Феликса я позвонил, но не услышал звонка. Я нажал на ручку, дверь со скрипом отворилась, и я вошёл в крохотный Г-образный коридорчик с обшарпанными стенами. Дверь ванной была снята с петель и прислонена к стене, из ванны, залитой коричневой жидкостью, тянулись в комнату толстые кабели.
Квартира, должно быть, не отапливалась. От тусклой лампочки под низким потолком, от неуютного застоявшегося холода – от всего этого мне стало вдруг печально.
