– Вот-вот. Я и говорю, что надо поменьше смеяться.
Она закрыла рот ладошкой, чтобы сдержать смех, но не выдержала, прыснула.
Мы быстро разыскали белый гридолитовый коттедж, в котором теперь жил Феликс. Все-таки удалось выпихнуть его из старого дома. Представляю, как он дрыгал ногами, когда его переносили в этот коттедж. Впрочем, может, он пошёл сам, добровольно, только перед его носом несли журнал математических головоломок, чтобы он мог читать на ходу.
На звонок никто не откликнулся. У меня уже был опыт, и я толкнул дверь. Мы вошли в пустой холл, посредине которого лежала куча каких-то мясистых стеблей. Мы обошли все комнаты, и всюду, конечно, царило полное запустение. Чудо нашего века – транзитронная кухня с автовыпекателем – была пыльная и явно нетронутая. Слой пыли покрывал экран визора, и на нём, конечно, красовалась математическая формула, понятная только Феликсу. Мажордом валялся в углу со свинченной головой – наверное, Феликсу понадобилось его оптическое устройство. А что делалось на столе! Микроскоп, и опять срезы стеблей в пластилоне, плёнки, бумаги, обёртки от еды, полотенца.
Тут же лежала коробка видеофона.
– Кошмар! – сказала Андра. – Как можно жить так неприкаянно?
– Это же Феликс, – сказал я. – Погоди, я напишу ему записку и пойдём.
По дороге к аэростанции мы зашли в кафе пообедать. Открытая веранда выходила боком в лес, и я сел так, чтобы видеть лес, а не город. Берёзы стояли в нежном зелёном дыму – видно, только-только распустились почки. Андра ела суп и рассказывала о делах пигмеев, я слушал не очень внимательно и все посматривал на берёзы. Странное у меня было настроение – будто все это происходит не со мной, и подымалась какая-то волна, ожидание неслыханного чуда.
Меж берёз мелькнула человеческая фигура. Я присмотрелся: на тропинке, выбегавшей из леса, показался Феликс. Его можно было узнать за километр по копне волос – будто он надел на голову огромное птичье гнездо.
Мы с Андрой пошли ему навстречу.
– А, это ты, – сказал Феликс и перевёл рассеянный взгляд на Андру.
Его куртка и брюки блестели от воды, на мокрые ботинки налипли комья глины. В руке были зажаты три белые водяные лилии на длинных стеблях.
– Где ты был? – спросил я. – И почему мокрый?
– Только сегодня распустились. – Феликс показал мне лилии. – Я долго поджидал. Пришлось, видишь ли, лезть в воду. Там водоём, кажется, пруд…
– Феликс, ты, значит, не слушал заседание Совета?
– Совета? Ах да, сегодня… Нет, не слушал… – Он снова взглянул на Андру. – По-моему, я тебя раньше не видел.
– Познакомьтесь, – сказал я. – Это Андра, надежда этнолингвистики. Феликс, пообедай с нами. Ты что-нибудь ел сегодня?
– Нет, я домой. До свиданья.
– Почему ты вдруг занялся ботаникой?
Он очень удивился, услышав это. Я коротко рассказал о решениях Совета, но у Феликса, по-видимому, были на уме только эти дурацкие лилии.
– Не забудь снять ботинки и вытереть ноги, – напутствовала его Андра.
Феликс кивнул и, кажется, даже сделал попытку улыбнуться.
Мы вернулись к нашим тарелкам.
– Странный он, – сказала Андра.
В кабине аэропоезда было тихо и малолюдно. Высокие спинки кресел загораживали нас от посторонних глаз. Мы молчали. На душе было смутно и тревожно, я поглядывал на Андру, тонкий профиль её лица был безмятежно спокоен, но я чувствовал, что она тоже напряжена и встревожена.
– О чем ты думаешь? – спросила вдруг она, не поворачивая ко мне головы.
– О тебе, – сказал я. – О нас с тобой.
Андра чуть качнулась вперёд:
– А тогда… в полёте… ты думал обо мне?
– Нет.
– Я страшно взволновалась, когда услышала о вашем полёте. Почему ты ничего мне не сказал?
– Скажу сейчас… Я тебя люблю.
– Ох, Улисс…
Она закрыла глаза и некоторое время так сидела.
Я тоже молчал. Ничего не скажу больше. Вроде бы и не вырвались эти слова. И ничего не надо. Только сидеть вот так, рядом, рука к руке, и мчаться вслед за догорающим днём. И пусть молчит. Все сказано – и ничего не надо.
Ну что за радость, в самом деле, быть женой пилота…
Даже самые долгие путешествия приходят к концу. А мы летели всего каких-нибудь семнадцать минут.
Моросил дождь, когда мы вышли из аэропоезда на мокрые плиты эстакады. С запада плыли чёрные, набухшие дождями тучи. Но, по-видимому, были уже включены на побережье защитные установки: тучи начинали редеть и рассеиваться, потому что дождь был не нужен.
Над частоколом сосен виднелись ближние корпуса Веды Гумана. Золотился свет в окнах. Я подумал о своём домике в посёлке космонавтов – давно не горел там свет в окошках, пустых и незрячих. Не хотелось туда возвращаться. Провожу Андру, подумал я, и махну в Учебный центр, переночую у кого-нибудь из товарищей.
Мы остановились на переходной площадке. Влево бежала транслента к Веде Гумана, вправо – к Учебному центру и посёлку космонавтов.
Остро пахло хвоей, дождём, близостью моря.
Андра медлила, стояла в задумчивости. Я посмотрел на неё, и тут же она вскинула тревожный взгляд и сказала:
– Не могу расстаться с тобой, Улисс…
Так вот, должно быть, и происходят крутые повороты в жизни человека.
