Жестокость жизни вдруг показалась девушке невыносимой. Она знала, что рассуждает наивно, но не могла не задаваться вопросом, как и во многие другие ночи: почему у других есть родители, семья и безопасный дом – а у нее нет? Почему она родилась с этим проклятием в глазах? Почему ее мучили и ненавидели только за то, что ее тело сильнее человеческого? Почему ее народ был так несправедливо осужден из-за дьявола?
За много веков до того, как началось кровопролитие между народами, джинны возводили свои королевства в самых непригодных для жизни краях, в самых жестоких и суровых землях – лишь для того, чтобы оказаться вдали от глины. Они хотели вести тихое, мирное существование, едва заметное человеческому глазу. Однако глина, издавна считавшая своим божественным правом – нет, долгом – истреблять потомков дьявола, решила стереть их с лица земли и устроила на них безжалостную охоту, длившуюся тысячелетиями.
Джинны верили, что их не найдут на краю земли, и заплатили за это высокую цену.
В минуты слабости Ализэ хотелось выплеснуть гнев наружу, позволить ему разбить клетку самоконтроля. Она была сильнее любой экономки, ударившей ее; обладала большей силой, мощью, скоростью и стойкостью, чем любое угнетавшее ее глиняное тело.
И все же.
Ализэ знала, что насилие ничего не даст. Гнев без цели – просто горячий воздух, который то появляется, то исчезает. Неоднократно Ализэ видела, что происходило с ее народом. Джинны нарушали правила, пытались пользоваться своими способностями, несмотря на запреты, – и все они в итоге страдали. Каждый день тела джиннов дюжинами вывешивали на городской площади, словно фонарики, других сжигали на костре, третьих обезглавливали, четвертых рубили на куски.
Их разрозненные усилия ни к чему не приводили.
Только объединившись, джинны могли бы надеяться на перемены, но рассчитывать на это в эпоху, когда их народ покинул земли своих предков, рассеявшись по всему миру в поисках работы, крова и анонимности, было сложно. Численность джиннов всегда была невелика – физические преимущества даровали им надежную защиту от людей, – однако за последние столетия их погибли сотни тысяч. Тех, что остались, вряд ли можно было собрать вместе за одну ночь.
Огонь полыхал в своей кирпичной будке, пламя тревожно трепетало. Ализэ вытерла глаза.
Она редко позволяла себе думать о таких жестокостях. Ее не утешало проговаривать страдания вслух, как это делали другие; ей не нравилось оживлять вереницу трупов, которую она всюду таскала за собой. Нет, Ализэ не зацикливалась на горестях, боясь утонуть в их бездонных глубинах; лишь сильная боль и усталость подточили ее защиту от этих мрачных дум, которые, поднявшись из могил, не хотели возвращаться в землю.
Слезы лились без остановки.
Ализэ могла вынести долгие часы изнурительного труда и стойко выдержать любые физические трудности. Ее сломило не бремя работы и не боль в руках, а одиночество. Дни напролет девушка проводила в пустоте, без утешения, какое можно получить всего от одного-единственного отзывчивого сердца.
Ее сломило горе.
Скорбь, которую Ализэ все еще выплачивала за потерю своих родителей. Страх, с которым девушке приходилось жить каждый день, мучения, рожденные невозможностью довериться даже дружелюбному торговцу, способному отправить ее на виселицу.
Никогда еще Ализэ не чувствовала себя такой одинокой.
Она снова вытерла глаза, а затем, уже в который раз за этот день, поискала в кармане носовой платок. Его исчезновение сначала обеспокоило ее не так сильно, но теперь, когда Ализэ поняла, что он потерян безвозвратно, это стало ударом.
Платок принадлежал ее матери.
Это была единственная личная вещь, которую Ализэ удалось спасти из пепла их семейного дома. Воспоминания о той страшной ночи, когда погибла мать, были необычны и ужасны. Необычны, потому что тогда Ализэ впервые в жизни согрелась – по-настоящему согрелась. И ужасны, потому что от рева пламени, охватившего ее мать, Ализэ потянуло в сон. Она до сих пор помнила крики матери в ту ночь и мокрый платок, которым она прикрывала лицо дочери.
Времени на спасение было так мало.
Это случилось ночью, когда все уже легли в постель. Они спаслись бы, если бы не деревянная балка, обрушившаяся с потолка и придавившая их; если бы тяжелый деревянный брус не угодил матери Ализэ по голове, у той наверняка хватило бы сил отодвинуть его в ту ночь.
Тогда Ализэ кричала несколько часов.
Она кричала, казалось, целую вечность. Но их дом был так искусно укрыт, что никто не услышал ее. Она прижималась к горящему телу матери и сжимала в кулаке вышитый платок, что подхватила из ее ослабевших рук.
Ализэ оставалась там до самого рассвета, и если бы балка, придавившая ее, не рассыпалась в прах, девочка так бы и осталась там навсегда, умерев от обезвоживания подле своей обугленной матери. Но вместо этого Ализэ вышла из огненной пучины без единой царапины – кожа ее была девственно чиста, хотя одежда превратилась в клочья; цел остался и платок, сжатый в руке.
