Ализэ не мучилась над остальным.
Более того, она сомневалась, что принц вспомнил о ней хоть раз; она была бы очень удивлена, если узнала бы, что он еще не забыл их мимолетную встречу. В эти дни Ализэ окружало очень мало людей, на которых она могла смотреть и вспоминать, но у принца Ардунии не было причин помнить бедную служанку.
Нет, совершенно неважно, кто именно придет с визитом. Это не должно было иметь значения. Внимание Ализэ привлекло вот что: шелест юбок герцогини Джамилы, устроившейся в кресле.
Женщина скрестила лодыжки, затем разжала их. Она поправила подол платья, расправляя ткань, чтобы та легла красиво, а затем вытянула пальцы ног так, чтобы округлые кончики атласных туфелек выглянули из-под юбки, привлекая внимание к узким, изящным ступням.
Ализэ почти улыбнулась.
Если герцогиня Джамила действительно ожидала визита принца, то нынешняя ситуация только усиливала недоумение девушки. Герцогиня была тетей принца. Она была почти втрое старше его. Наблюдать за тем, как эта великосветская дама сводит себя к таким поверхностным проявлениям нервозности и претенциозности, было одновременно и забавно, и удивительно, и оказалось идеальным развлечением для кипящего, беспокойного ума Ализэ.
У нее было достаточно собственных проблем.
Ализэ опустила щетку на полированный камень и поборола внезапный наплыв эмоций. Когда она вернулась домой накануне ночью, у нее осталось всего три часа на сон до звона рабочего колокола, и два из них Ализэ провела, беспокойно ворочаясь на своей койке. Даже сейчас в ней гудело слабое беспокойство, вызванное не только тем, что ее чуть не убили, и даже не тем, что она совершила убийство сама, но и юношей, что преклонил перед ней колени ночью.
«Ваше Величество.»
Родители всегда говорили ей, что этот момент настанет, но прошло столько лет без единой весточки, что Ализэ уже давным-давно перестала ждать. Первый год после смерти матери она коротала долгие безрадостные дни, цепляясь обеими руками за надежду; она была уверена, что скоро ее найдут и спасут. Разумеется, ведь если Ализэ была так важна, то кто-то должен был ее защитить, так ведь?
Но день за днем никто не приходил.
Ализэ было тринадцать лет в ту ночь, когда ее дом превратился в пепелище; у нее не осталось друзей, которые могли бы предоставить ей убежище. Она разбирала обломки дома собственными руками в поисках уцелевших изуродованных кусочков золота и серебра, которые продала потом с огромной убылью для себя, чтобы купить так необходимые швейные и ткацкие принадлежности; она владела ими и по сей день.
Чтобы не выдать себя, Ализэ часто перебиралась с места на место: из одной деревушки в другую, оттуда в город, из города в город побольше. В тот самый первый год ей и в голову не пришло устроиться служанкой, что носит сноду, поэтому, прокладывая путь на юг, Ализэ несколько лет зарабатывала шитьем. Девушка бралась за любую работу, какой бы незначительной она ни была, ночевала везде, где находила место для ночлега. И утешала себя тем, что эти невыносимые дни скоро закончатся, что ее скоро разыщут.
Но вот минуло пять лет, а никто так и не пришел.
Никто не пришел, чтобы уберечь ее от виселицы. Никто не пришел, чтобы предложить ей безопасное убежище ни в одном из городов, что она проходила; никто не пришел, чтобы подсказать Ализэ дорогу к ласковой речке или ручью в непролазной давке города. Никто не пришел, когда она чуть не умерла от жажды; или позднее, когда она в отчаянии выпила канализационной воды и отравилась так сильно, что на какое-то время ее парализовало.
Две недели Ализэ лежала в замерзшей канаве, а тело ее сотрясали жестокие судороги. У нее хватало сил лишь на то, чтобы оставаться невидимой и избежать еще более страшной участи. Тогда, глядя на серебристую луну, она была уверена, что умрет прямо там, на улице, в одиночестве.
Ализэ давно оставила надежду, что ее кто-то спасет. Даже когда ее преследовали и осаждали самые худшие из мужчин и женщин, она больше не взывала о помощи – ведь все ее призывы так и остались без ответа.
Ализэ научилась полагаться на себя.
Это был одинокий и мучительный путь выживания. То, что кто-то наконец нашел ее, казалось настолько невозможным, что теперь девушку охватывали то надежда, то страх, сменяя друг друга с такой частотой, что она боялась сойти с ума. Глупо ли, думала она, позволить себе хоть на мгновение поверить в счастье?
Ализэ шевельнулась и ощутила ностас на своей груди; крошечную сферу она спрятала в единственное безопасное место, которое смогла придумать: внутрь корсета, где отполированное стекло прижималось к голой коже. Ностас становился то горячим, то холодным, когда вокруг завязывались разговоры, и каждое изменение температуры напоминало Ализэ о том, что произошло накануне. Ностас оказался даром во многих смыслах, без него она вполне могла бы засомневаться, не были ли ее воспоминания о прошедшей ночи сном.
Хазан, так он назвался.
