Выходила такая петрушка: производство этих дубоголовых, на егорушкином наследстве основанное, похоже, сконцентрировано в дереве. Биомеханические манипуляторы, ритуальные круги и прочее подобное, где копошилось ельфьё и гномьё.
И, кстати, были ёбские комнаты. Натурально, занавешенные каморки, где, похоже, посменно трахались сексом. В общем-то, даже не распущенность или что-то такое, отметил тросовый и избавленный от этого воздействия я. Иначе присутствующие, в столь концентрированных потоках жизни просто скончались бы нахрен. Им НЕОБХОДИМО сбрасывать эту бешеную витальность, иначе тут просто не пробудешь и четверти часа.
Так, это, в общем-то, их дело, хоть и забавно, вот только концентрация витала выше… хм.
Выходило так: этажей здоровенное дерево имело всего два. Первый, многоярусный и производственный. А второй — фактически на потолке. И виталило оттуда, судя по ощущениям. А сердцевина дерева, выглядящая как ещё одно дерево, утыкалась в этот “потолок” и за ним скрывалось. И “корни” шли не от всего дерева, а явно от сердцевины этой.
Значит, вверх, решил я, неспешно ползя к центральному столбу. Тоже здоровому, но без коры. И по сероватой древесине, как татуировки, проносились закорючки. И не только ельфийский мат, пригляделся я. И руны, явно скандинавские. И ещё какая-то фигня. Ну да ладно. Не светятся, значит, алярма не будет.
А я — полез, заключил я и полез. И песенку запел про альпинистов, про себя. А то, блин, высоко. Охренеть как, а я ползу неспешно, скучно.
Полчаса полз где-то, но дополз. И просочился в небольшую щель между металлическим полом и деревом. И призадумался, замерев. Потом призадумался, поползав.
— Бывает же такое, — покачал я башкой, сам не очень веря в увиденное.
Итак, сердцевина дерева, начиная от пола и до потолка, метрах в пяти сверху, раздувалась этаким пузырём. Прозрачным. И столь была набита небывальщиной жизни, что аж светилась золотистым светом, почти солнечным, но желтее и теплее.
И вот, в центре этого совершенно немыслимого буйства витала левитировал очень нецелый мёртвый труп человека. Мёртвый напрочь, но нетленный — ну ещё б ему в такой витальщине гнить!
И кажется, я понимаю, что здесь творится. И даже жалко эту дуру. Наполшишечки.
Но СКОЛЬКО она гробит в жертву своему безумию! Это ж подумать страшно, блин!
Не, этот цирк с мавзолеем…
И тут в пятигранную комнату-мавзолей ввалилась эльфка. Полуодетая, довольно приглядная, даже с подобием сисек и задницы, что для остроухих явный “нестандарт”. Симпатичная мамзеля, но йопнутая наглухо, отстранённо подумал я.
Мамзеля мои мудрые мысли подтвердила: подошла к пузырю, с совершенно безумным и влюблённым взглядом. Поводила руками по нему, с вожделением смотря на расчленённый труп.
— Ты потерпи, Егорушка, немножко, — дрожащим голосом сказала она. — Скоро, совсем скоро вместе будем. Ещё немного, потерпи… и прости меня, если сможешь… мочи нет, — с этими словами эльфка руками себя за свою же промежность ухватила и бегом выбежала.
Мдя. Ну, не мне её судить, втянул я наблюдательный трос. Сам чуял, да и… В общем, ельфячьи половые трудности и радости — ельфячьи, закрыл я для себя тему.
Посмотрел на труп. Ну… пока другим жить не мешают. И вот честно — жалко эту Ленку, сильно. И в чём-то я её понимаю. Но… цирк надо кончать, лязгнул тросами я.
Прикинул, что и как делать. Вздохнул, что опять изгваздаюсь, но, признаться, в разрезе увиденного это выглядело даже не смешно, а жалко.
— Хорош сопли жевать! — в голос пролязгал я, благо уже состоял из пилообразного мотка тросов, кроме головы. — Поехали! — прорычал я.
А тросы, видно, по старой памяти, добавили толику удовольствия в мелодию разрушения.
А сердцевина дерева размалывалась в труху. Я этого не видел, но чувствовал. Тело Егора давно превратилось в кашу, вместе с содержимым. А я крошил ствол с самого себя удивляющей скоростью. Причём ещё и энергию получал… Не душевную, конечно, что-то вроде жидкого бульончика, но тем не менее. И целенаправленно разрушал ствол.
— НЕ-Е-Е-ЕТ!!! — даже не проревел, прогремел женский голос.
Небывальщина завибрировала, дерево, чёрт возьми, крошимое мной дерево! — и то завибрировало в такт этому крику.
Только не прыгай, дура. Не хочу тебя убивать, а останавливаться не буду, мысленно попросил я.
То ли отрубилась от чувств-с, то ли её мужезаменители удержали — чёрт знает, не до того было. Но не прыгнула.
А через пять минут дерево Дубков было без сердцвины. И машинерию, в сердцевине понатыканную, я порушил. А значит, хрен эта дура второй раз такую хрень сотворит. Ну реально, мёртвое — мёртвым. Живое — живым. Пусть с любовниками своими утешится, в конце концов! А я злодей, и ниипёт!
— Поганый заказ, — пробулькал я на дне, под дырой от сердцевины. — Но правильный!
И потопал я к байку. Некроса пока было достаточно, никаких гадостей и пакостей не творилось. А если эта дура в некрос с горя сиганёт… ну и дура, рассуждал я. Главное — не я. Не хочу её убивать. И вспоминать не хочу, сам себе признался я.
