Мы втроем взялись за дело, бегло с порога осмотрели комнаты (их, кроме горницы, было пять) и быстро убедились, что никого там нет. Не было нужды искать вход в подвал, вот он, в конце коридора – проем без двери, вниз уходят широкие ступеньки с перилами с одной стороны.
Все трое спустились вниз, включив фонарики. Подвал занимал ту же площадь, что и дом: стены и потолок из темного кирпича, слева – пять дверей из потемневшего тесаного дерева: Жебрак-старший обустроился капитально…
Первая комната, небольшая, полна всяких шорных принадлежностей – хомуты, упряжь… Вторая, побольше, набита мешками, одни в мучной пыли (ну да, я помнил, что мельник берет за помол не только деньгами, но и мукой), другие с зерном, явно для птичника. Еще две – кладовки для съестных припасов: окорока, колбасы, закатанные банки с мясом, грибами и огурцами-помидорами. Изобилие, словно и не было войны и трехлетней оккупации…
Последняя дверь. Едва я ее распахнул, в нос ударил острый, густой запах птичьего помета. Половина комнаты покрыта слежавшимся слоем белесовато-серого птичьего помета: сразу видно, только там, куда достигали цепи – вернее, цепочки, гораздо тоньше собачьих, с кольцами, идеально подходившими для птичьей шеи. Пять цепочек, на приличном расстоянии друг от друга…
И – ни одной птицы. Цепочки, помет, под потолком два широких окна, незастекленных и незарешеченных, куда способна вылететь не только ворона, но птица покрупнее, вроде той, что на меня налетела на лесной дороге…
Не знаю, сколько времени прошло. Я стоял и оторопело пялился на цепочки, прекрасно укладывавшиеся в общую картину и решительно противоречившие версии о гипнозе, а еще не способные служить убедительным доказательством…
– Хватит тут торчать!! – воскликнул Радаев каким-то незнакомым голосом. – Пошли!
Я опомнился и вышел первым. Мы поднялись в коридор…
В горнице раздалась коротенькая автоматная очередь, оглушительная в тесном пространстве, что-то шумно упало, зазвенело разбитое стекло, и тут же совсем рядом, на улице, застрочил автомат – длинная очередь казалась бесконечной…
Я ворвался в горницу первым. С одного взгляда оценил обстановку – рядом с опрокинутым стулом лежал лицом вверх неподвижный Петруша, выглядевший в точности как человек, у которого волк вырвал горло, и уже расползалась кровавая лужа…
Некогда было думать и поддаваться эмоциям. Одним прыжком оказавшись у окна, я выбил сапогом раму с зубчатыми остатками стекол, вскинул автомат и застрочил – по шести волкам, наметом мчавшимся к лесу. И опустил «шмайсер», не расстреляв до конца магазина – волки мчались так, что были уже за пределами прицельной дальности. Да и прицельный огонь, мелькнуло у меня в голове, не причинил бы им ни малейшего вреда…
Сержант уже не стрелял. В коридоре загрохотали сапоги, и Вася Тычко бомбой влетел в горницу – без пилотки, с автоматом без магазина в опущенной руке, ошарашенный.
– Ох ты ж! – выдохнул он, натолкнувшись взглядом на мертвого Петрушу. – Товарищ майор, товарищ подполковник… Когда стекла вылетели и эти сыпанули из дома, я по ним бил чуть ли не в упор… Только без толку, будто холостыми палил…
Все молчали. В воздухе стоял тяжелый запах крови. И я подумал заполошно: многое, очень многое оказалось чистейшей правдой – но мы проиграли…
Мы с подполковником Радаевым сидели по разные стороны стола и молчали, и это длилось уже долго. У меня не было ни малейшего желания произнести хоть слово – подозреваю, и у него тоже…
Кончилась эта история. Врать нам пришлось не особенно много, но все же пришлось, главным образом письменно…
Едва мы более-менее опомнились, Радаев устроил на улице, возле машины, этакий военный совет в Филях, в котором участвовали все четверо, без различия, кто офицер, а кто сержант. Все едва ли не моментально согласились с Радаевым: правду рассказывать никак нельзя, нам просто не поверят, даже если не заподозрят в злоупотреблении водкой или в психическом расстройстве. Уже потом, когда мы с подполковником остались вдвоем, он рассказал одну старую историю.
«Дело было лет сто назад, – говорил он глухим голосом, не глядя на меня. – Два французских военных корабля попали в шторм и потеряли друг друга. Вот фрегат и поплыл искать второй корабль, и вдруг они увидели на горизонте… Плыл большой самодельный плот и вел на буксире несколько лодок. Потерпевшие кораблекрушение махали руками морякам с фрегата. Это отчетливо видели несколько десятков моряков, офицеры, адмирал, командир фрегата. Он приказал на всех парусах идти на выручку. Вот только когда подошли ближе, увидели, что ничего этого нет – ни плота, ни лодок, ни потерпевших бедствие людей. Только груда веток, унесенных в море бурей. Однако несколько десятков человек видели своими глазами… то, что хотели видеть, – трезвехонькие, вменяемые. Вот такие бывают массовые галлюцинации…»[56]
