Пат. Ни мне их не достать, ни им до меня не добраться. Даже если чертова птичка вернется, меня надежно заслоняют густые еловые лапы, не подберется, тварь. Зачем они нагрянули всей бандой? Ответ отыскать можно, рассчитывали, что, как и Ерохина, Садяржица застанет меня врасплох, клюнет ядовитым клювом, а они, вернувшись в человеческий облик, заберут из планшетки писание Жебрака. Значит, оно для Жебрака опасно. Значит, анонимку и в самом деле писал он – и, как человек, малость нахватавшийся городской культуры, получивший некоторое образование, может быть, и почитывавший в отрочестве детективы (это среди дореволюционных школьников, вот и Барея говорил, носило характер эпидемии), знает, вполне вероятно, что такое почерковедческая экспертиза. Дореволюционные сыскари ее уже использовали, что не могло не найти отражения в литературе. Ну а чтобы избежать повторного «диктанта» и вытекающих отсюда неприятных вопросов, умный человек вроде Жебрака непременно что-нибудь придумает. Хотя бы забинтует правую руку – травма на мельнице, сглупа пальцы меж жерновов затянуло! – и писать, заявит, не сможет еще долго. Примерно так было в сорок третьем в том маленьком городке, когда Антуфьев-«Барини» забинтовал руку, выдал это за месячной давности травму, а потому его сначала и исключили из списка подозреваемых в причастности как радиста к перехваченной всего неделю назад передаче…
Мое положение… Не такое уж оно и безвыходное. Наши машины здесь ездят редко, что да, то да. Будет ли меня искать Радаев? Мы с ним, обсуждая мою поездку к Жебраку, не назначали конкретного срока моего возвращения, но узнав, что наступила ночь, а я так и не объявился, подполковник, как и я на его месте, обязательно пошлет по этой дороге машину с парой ребят, прикажет, если не встретят меня на дороге, завернуть к Жебраку и порасспросить…
Меня форменным образом прошиб холодный пот. Не спохватись я вовремя, лежал бы сейчас на дороге и помаленьку коченел. Как Ерохин. И нашли бы меня, закоченевшего, и Брегадзе подписал бы очередное медицинское заключение, четвертое по счету, и все ниточки вновь оборвались бы в никуда…
Самое время обдумать свое положение и трезво прикинуть, какие у меня шансы выйти живым из этой поганой истории.
Шансы имелись весьма даже большие. Уже ясно, что поделать они со мной ничего не могут. Все надежды возлагали на свою чертову птичку, рассчитывали без малейших хлопот взять бумагу у мертвого. А я – вот он, живехонек. Предварительной договоренности с Радаевым не было, но он, конечно же, не пойдет безмятежно спать, узнав, что я до сих пор не вернулся. Обязательно по прошествии какого-то срока, вряд ли особенно долго, пошлет по этой дороге машину ввиду темного времени и неизвестности не с одним человеком, а с двумя-тремя. Мой «Виллис» они обнаружат быстро, а там и я подам голос с ветки, что твой филин. Вряд ли волки станут на них нападать, хотя у них есть все шансы победить в скоротечной схватке – пули их ведь не берут… Два, а то и три трупа со следами волчьих зубов – ЧП, которое может привести к непредсказуемым последствиям. Скорее всего, они тихонечко уберутся в чащобу, когда наши обнаружат брошенный «Виллис».
Есть другой вариант, гораздо более для меня опасный… На мельнице может быть припрятан винтарь или пистолет – дело обычное для здешних хуторов. Нести оружие с собой в волчьем облике было бы крайне неудобно: если пистолетную кобуру крупный волк еще унесет в зубах без особого труда, то тащить винтовку гораздо более затруднительно. Могут послать за оружием кого-то в человеческом облике… Или не станут этого делать? Снять меня с дерева с винтовкой легче легкого, как глухаря с ветки, но вот потом… Труп офицера Смерша с пулевыми ранениями – это тоже ЧП, после которого вся округа будет долго стоять на ушах, и следствие начнется тщательнейшее…
Не исключено, они в некоторой оторопи. Сами не знают, что делать дальше, а в волчьем облике не поговоришь. В общем, выход у меня один: сидеть смирнехонько и ждать подмоги. Толстый еловый сук – конечно, не скамейка в парке, ну да в моем положении выбирать не из чего. Перетерплю. Зимой, в морозец, мне пришлось бы туго, но сейчас, в конце сентября, ночью хоть и зябко, но не замерзну, продержусь. Главное…
Все мысли мгновенно отлетели. Полная луна, огромная, желтая, уже взошла над лесом, хоть пока еще и невысоко, и я прекрасно видел, что волков осталось трое. А вместо четвертого у ели стоит человек, голый, как библейский Адам до грехопадения. И узнать его нетрудно…
– Эгей, пан капитан! – громко сказал Жебрак, задрав голову. – Долго ты там будешь сидеть, как курица на жердочке? Слезай по-хорошему, и поговорим, как тебе живым ноги унести. Чем хочешь поклянусь, не тронем… если договоримся. Все равно никто тебе не поверит, у вас, красных, безбожник на безбожнике сидит и безбожником погоняет. Ну, дело житейское, мне только на пользу…
– Жебрак, а ты перекрестись, – ответил я задиристо. – Тогда, может, и поверю.
– Ты ж некрещеный?
– А ты?
