— Если у вас одни и те же… вампирские предки или что-то такое, значит ли это, что вы родственники?
— Зависит от того, кого спросишь, — сказал он, и из его голоса мгновенно исчезла насмешка. — Лично я не считаю, что должен хоть что-то монстрам, которые отняли у меня всё и сделали меня тем, кто я есть. Мои… «сиблинги» думают иначе. — Он произнёс слово с едва скрываемым презрением. — В основе их странного культа-мстителя лежит почитание группы, которую они называют Основная Восьмёрка. Это пра-пра-пра-сэры, если вкратце.
— Ладно. И что ты сделал такого, что они захотели… ну… устроить на тебя охоту или что там у них?
Его лицо словно закрылось. Он отвернулся от меня к полукругу снеговиков, окружавших наш шалаш.
— Как я говорил раньше, была вечеринка, — сказал он очень тихо. — Сто пятьдесят лет назад, плюс-минус десяток.
Я чуть не подавилась языком.
— Ты… — Я пыталась собрать мысли. — Тебе сто пятьдесят лет?
— Нет.
— Но ты же только что сказал…
— Я сказал, что вечеринка была сто пятьдесят лет назад. — Он одарил меня грустной, саркастической улыбкой. — На тот момент мне уже было больше ста лет.
И тут меня накрыло осознание: всё, что я знала о вампирах, сводилось к нескольким вещам, которые рассказал Реджи, и обрывочным деталям из поп-культуры. Наверное, на каком-то уровне я и так понимала, что вампиры бессмертны. Просто у меня никогда не было повода всерьёз задуматься об этом. До этого момента.
— Оу, — выдохнула я.
— В любом случае, — продолжил он так, словно у меня не рушилась картина мира прямо на скамейке рядом с ним, — случился пожар. Некоторые погибли. Другие решили, что виноват я. Коллектив — точно. — Он вздохнул и уставился на свои руки. — Коллективу я никогда особо не нравился, если можно так выразиться. С тех пор как их — наших — сэров не стало, Коллектив считает, что у них есть со мной серьёзные счёты.
Я поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос.
— Реджи… а ты был виноват в пожаре?
Он покачал головой.
— Нет. По крайней мере, не так, как они думают.
Он резко поднялся, будто хотел начать расхаживать взад-вперёд. Но потом, видимо, сообразил, что для этого придётся месить ноги в сугробе, и снова сел рядом со мной, чуть смущённый.
— Убить вампира не так-то просто, — продолжил он. — Хотя большинство из нас ночные создания, миф про то, что мы загораемся на солнце, — ерунда. Вонзить кол в сердце — да, это сработает, но вообще-то это убьёт любого. — Он криво усмехнулся. — Единственные вещи, которые гарантированно покончат с жизнью вампира, — это войти в чей-то дом без прямого приглашения (тогда мы буквально взрываемся изнутри, зрелище то ещё) и огонь. Скажем так: в ту ночь, когда я перешёл дорогу Коллективу, я и в переносном, и в самом прямом смысле играл с огнём.
В этот момент ветер резко усилился, заскрипев по нашему укрытию. Сквозь щели в старых деревянных стенах ворвался поток ледяного воздуха. Я вздрогнула и инстинктивно придвинулась ближе к Реджи.
Медленно — будто давая мне шанс отстраниться, если его прикосновение нежелательно, — он обнял меня, притянув к себе. Я позволила ему это, не задумываясь о том, что именно это значит. Я ощущала холодное жжение ветра на щеке, которая не была прижата к его плечу, но почти не замечала его — слишком отвлекало неожиданное тепло его тела.
Когда мы снова устроились поудобнее, он продолжил свой рассказ.
— В конце девятнадцатого века я был не самым приятным человеком, — задумчиво сказал он. — Конечно, до массовых убийств я не доходил, — поспешно добавил он, бросив на меня быстрый взгляд. — Но на момент пожара у меня была вполне заслуженная репутация шутника и мерзавца. Я могу понять, почему некоторые на том вечере решили, что это я поджёг дом.
— И почему же?
Его рука чуть сильнее сжала меня. Он отвёл взгляд.
— Не могу сказать наверняка, но, вероятно, всё дело в записке с подписью, которую я оставил у факелов снаружи. Там было написано: «Я вас всех ненавижу и собираюсь сжечь это место дотла».
— Ты издеваешься? — Он не ответил. Взгляда тоже не поднял. — Реджи, это было ужасно глупо.
— Я в курсе. — Он начал щёлкать костяшками пальцев о колено — нервный тик. — Но когда я писал ту записку, я просто был придурком. У меня никогда не было намерения сделать что-то большее, чем вывести людей из себя. Откуда мне было знать, что кто-то другой на вечеринке увидит её, вдохновится и решит: «А ведь сжечь это место — блестящая идея»?
В его голосе звучало отчаяние. Будь я тактичнее, я, наверное, не стала бы задавать следующий вопрос. Но мне нужно было знать.
— Зачем ты вообще написал эту записку, Реджи?
Очередной порыв ветра сотряс сарай.
— Это было за столетие до того, как психотерапия вошла в моду. Но я почти уверен: если бы тогда я ходил к терапевту, он бы сказал, что я срываюсь, потому что бессмертие и всё, что я потерял ради него, оказалось для меня непосильным.
