— Но не в тюрьму? — уточнила не в меру сердобольная новая родственница.
— Не в тюрьму, — устало подтвердил сюзерен. — Может быть, еще наряд ходоков вызвать? Быстрее будет. Вы устали! — в ответ Ольга яростно мотнула головой. — Тогда я провожу…
Вот так и получилось, что в виварий землян провожал первое величество, а не толпа ходоков. В виварии сиротливо стояли Свап и Тыря. Всю команду, оказывается, Эрик увел в горы разбираться с новым рудником.
Тыря атаковала Ольгу, как только та вошла в вольер. Шквал из нежности, горьких упреков, неуёмной радости и требований немедленно поиграть едва не сбил усталую женщину с ног. Собственно, Ольга особо сопротивляться была не в состоянии. Ее внутренних ресурсов хватило только на то, чтобы пробиться сквозь Тырюхины попрыгушки и донести себя до кормушки — единственного место в вольере, где можно было опереться на что-то, не получив болезненный заряд охранной магии. Это дома у Свапа и Тыри ограждение было «обесточено». А в столичном вивари — это вам не дома, здесь чужим нгурулам доверия нет. Впрочем, как нет и своим.
Тыря напрыгивала, юлила, наяривала хвостом и мотала шипастой башкой, норовя боднуть, при этом умудрялась распределять свое внимание между дорогой подругой и второй ласковой двуногой. Все равно наскоки раздухорившейся шкодятины грозили сбить обеих с ног. Оля не стала ждать, пока ее погребет под волной щенячьего энтузизизьма, предпочла сесть на пол сама. Прямо в парадном шелковом шедевре. Пол хоть и каменный, но с подогревом и очень чистый. Это по умолчанию, потому что магия-с. А спиной вполне безопасно можно опереться на кормушку. И наконец-то хоть на пять минут вытянуть ноги. Серафима тут же повторила уловку. Лучше выбрать местечко для пятой точки самостоятельно, чем быть уроненной абы где без всякой бережливости. Тыря восприняла этот манёвр дорогих подруг как приглашение и полезла на ручки.
У Оли сил разговаривать голосом не было совершенно, поэтому вялые команды «мех» и «бивень ап!» щена получила ментально, а вместе с ними и упрек — обычно Тыря про технику безопасности и сама не забывала, а сейчас вот накосячила от радости. И устыдилась. А устыдившись, немедленно решила, что нуждается в утешении. Половину дня дожидалась, и вот оно, счастье: сразу четыре свободных руки простаивают, и устроиться можно с небывалым комфортом на коленях сразу двух дорогих подруг.
Потискать вот это — шелковисто-меховое, теплое и ласково тарахтящее, было именно тем, что нужно взвинченным женским нервам. В мерных поглаживаниях и почесываниях было что-то медитативное, и Оля тихо плыла в Тырюхином счастье. Руки сами собой делали свое нежное дело, а в сознании и душе утихали бури страха и гасли всполохи ненависти, уступая место уютной пустоте, подмигивающей мириадами золотых песчинок. Песчинки собирались в отдельные смерчики и кружились, кружились, напоминая до боли знакомые кудри Золотой шельмы.
«Благодарствую, Золотая», — поблагодарить владычицу пустоты всегда полезно. Но Оля была вполне уверена, что благодарить кудрявую шельму есть за что. Без поддержки из самóй пустоты земляне, скорее всего, не справились бы. Она, Ольга, не справилась. В противостоянии с советниками она кое-как держалась на внутренних ресурсах и четком понимании: отступать некуда. А вот обострение чуйки — это явно извне. Только сейчас, в ласке и покое пришло понимание: ее как будто было две. Одна стремительно подбирает слова, когда умные, когда хлесткие и даже издевательские. А вторая мониторит все вокруг единственным доступным радаром — эмпатией, анализирует учуянное и тут же использует. Раньше за ней такого раздвоения не водилось: эзотерикой и йогой не увлекалась и даже по ушу не страдала — зарядку всю жизнь делала обычную, из школьного курса. Так что было за что шельму благодарить. Правда, на подбор слов сил не было. «И не надо, — далеким малиновым звоном зазвучало в голове. — Я и так слышу. А за „Золотую“ моя тебе признательность. Нам с сестрами редко дают имена…».
Спросить, почему они сами себе имен не выберут, не получилось — отвлекла Серафима.
— Ты только глянь на эту сладкую парочку. Настоящая мужская дружба, не иначе!
Выныривать из расслабляющего транса было жаль, но игнорировать верную подругу было неправильно. Пришлось маленько разомкнуть веки, а потом глаза сами собой открылись широко-широко: Семёныч обнимал колючую шею Свапа, даже лбом прижался. Ну, чисто казак и его конь после тяжкой сечи. А Свап — умничка, даже пригнулся, чтоб невеликому ростом старому партийцу было удобнее.
