Дамы переглянулись. Все, пошёл на контакт! А у Аркадия Борисовича чуть защемило под левой лопаткой — столько в этом коротком перегляде было понимания и доверия.
— Аркадий, ты еврей?
— Что? Похож? — улыбнулся. — Нет. В роду у мамы греки были, отсюда и масть, и нос, и прочее.
— Жаль, — Сима искренне огорчилась. — Нам еврей бы не помешал. Хорошая нация, живучая. Цепкая. Ну да ладно. Как сюда попал. И когда? Тебе лет-то сколько?
Пожилой певец хитро глянул на белокурую, которая так и лучилась азартным любопытством. Аж на лавке подпрыгивала. Брюнеточка была сдержанней, но старый опытный выживальщик чувствовал, что и она пылает не меньшим интересом.
— Москвич я. Коренной. Сюда попал поболе двадцати лет назад.
— И сколько тебе на тот момент было?
— Ровно тридцать три годочка.
— О! — неожиданно обрадовалась Серафима через минуту молчания. Даты в уме прикидывала. — Так ты нам ровесник! Я с шестьдесят восьмого! Олька в семьдесят втором народилась.
А на лице Оли явное сочувствие.
— Неужели двадцать лет бобылем, Аркадий?
— Была женщина. Очень хорошая. Только очень местная. Я к ней в работники нанялся с испугу, когда понял, как тут к землянам… За еду, крышу над головой и пару монет, чтоб было на что мыльно-рыльные прикупить. Работы было немного. На остальное я пением зарабатывал. Мне хватало. Главное — было куда возвращаться вечером. Как я понимаю, Дамане просто нужно было, чтоб мужиком в доме пахло. Она по местным меркам была очень непривлекательная. Ростом с меня, в кости широкая. На лицо обычная. Но я-то не местный. Мне даже нравилось. Тем более, что под восемью традиционными слоями ткани у неё всё было гармонично. Только ревновала она сильно, когда я по вечерам с гитарой уходил. Хотела, чтобы я подле неё сидел. А мне люди нужны! Если бы не ревность её глупая, то и сейчас бы, наверное, жили.
Ну да. Где местная провинциалка со средневековым интеллектом, а где столичный архитектор — элита элит среди строительной братии. Конечно, ему хотелось к людям. Что такое загибаться от информационной голодухи, обе землянки понимали очень хорошо.
— Аркаш, если ты музыкант, да еще москвич, то какой из тебя батрак?
На скепсис Ольги Борисыч только улыбнулся.
— А я, Оленька, архитектор. Потомственный. Весь цикл обучения от помощника каменщика прошел. Дед мой, между прочим, принимал участие в строительстве здания МЭИ (Прим. авт.: Московский энергетический институт. Очень красивое здание). А отец ещё стажёром успел поработать с великим Алексеем Душкиным**. Пусть простым исполнителем, но всё же.
И пояснил, видя на лицах собеседниц абсолютное непонимание:
— Станцию метро «Новослободская» с Душкиным проектировал. Это, девочки, одна из самых красивых станций на свете. Её уникальность весь мир признает. Ну и я оказался не обделен способностями.
— А гитара? — не утерпела взбодрить беседу Серафима, видя, что Аркадий стремительно погружается в воспоминания.
— А это от мамы. Она в Гнесинке вокал преподавала. Голос — три с половиной октавы. Меццо-сопрано. Могла и за большую оперную сцену побороться, но не захотела. Выбрала отца. А потом брата. Меня она уже в тридцать восемь родила.
— Борисыч, так ты английский знаешь?
— Ага. Как в том анекдоте: «ду ю спик инглиш? Дýю, дýю. Но не очень.». Какой английский, Оль? Музыкальная школа по классу гитары, художественная школа, спецшкола с физ-мат уклоном, комсомол, спорт.
Ну да, архитектору и в сопромате шарить нужно, и рисовать. Да не просто карикатурки марать, а именно рисовать! Грамотно и чтоб цепляло. Комсомол, конечно, хорошего рисовальщика мимо себя не пропустит — даёшь настенную агитацию. От таких мозговых нагрузок любой пацан побежит мяч гонять или штангу тягать. Главное, чтоб на законных основаниях в секцию под тренерское крыло.
— Так как же ты Демиса пел? — изумилась Серафима. — Как по мне, так идеально, без акцента.
— У меня от мамы слух абсолютный. И память музыкальная. А Демис Руссос у нас в доме постоянно звучал. Греческие корни, чего уж. Так и выучил до последней нотки. Весь доступный в СССР репертуар.
— А сюда как попал? Да еще с гитарой? — Аркадий улыбнулся неуёмному женскому любопытству. Он расскажет, ему не жалко. Даже приятно. В кои-то веки кто-то так искренне интересуется его делами. А потом придёт черед историям этих красоток. Он всё выспросит. Подробненько. И про ту жизнь. И про эту. И не от праздного любопытства, а потому что девчата ему нравились. Не за красоту — это без разницы. Нравились внимательные, добрые глаза на чуть курносых славянских личиках. Местные больше на саксонцев похожи. Лица костистые, бледные, топором рубленые. А тут чисто славяночки: коротконосые, широкоглазые, скуластенькие. Ему, рисовальщику, это в глаза сразу бросилось.
