- Тебе не пришло в голову, что его агония никуда не денется? – прямо спросила Наста. – Что, если ему будет становиться все хуже и хуже?
Акутагава, испытывая противоречивые эмоции, прикусил губу и опустил взгляд.
- Об этом я подумал в первую очередь. Я безумно боюсь за него, – признался он. – К сожалению, у меня нет никакого другого козыря, который бы помог мне спасти его от саморазрушения! Что бы я ни делал, он только сильнее замыкался в себе, отстранялся. И только когда я заговорил с ним о его возвращении на работу, к Юки вернулась – пусть и крохотная – но искорка жизни. И я хочу удержать эту искорку. А потом, спустя некоторое время, ему станет легче. Должно стать легче! Мы сумеем преодолеть эту боль…
Наста слушала его с грустью, невольно возвращаясь мыслями к брату.
«Юки – единственный, кто честен сам с собой. Мы с Акутагавой старательно делаем вид, что уже смогли преодолеть смерть Иврама, хотя это всего лишь притворство, - подумала она. – Призрак Иврама не оставляет нас. Мы не говорим о нем, однако все равно все сводится к нему».
Женщина тоже покинула стол и, пожелав ему приятно провести вечер, ушла.
Акутагава, задумавшись, взял бокал с вином и пригубил его. Мысли мужчины то и дело возвращались к Юки, не позволяя ему обрести душевного равновесия. А вдруг Наста права на счет Юки и его поездка в Колумбию закончится трагедией? Да, Юки пообещал, что не закончит жизнь самоубийством, но… но ведь он слишком непредсказуем! Только бог знает, что творится в голове Юки.
В столовую вошла Фынцзу; увидев за столом одного Акутагаву, она сварливо сказала:
- Опять все разбежались, толком не поев!
- Не сердитесь, мама Фынцзу, - слабо улыбнулся Акутагава. – Ужин был очень вкусным.
- А то! Я невкусно готовить в принципе не могу! – высокомерно отчеканила китаянка. Заглянув в тарелку Юки, она убедилась в том, что он ничего не съел, и огорченно поцокала языком: - Он вознамерился заморить себя голодом? У него и без того кости из-под кожи выпирают, а он даже крошки с тарелки не взял!
- Я не могу силой заставлять его есть.
Престарелая женщина пренебрежительно махнула на него рукой:
- Тоже мне, нашел время для хороших манер. Лучше уж заставь его! А то он уморит себя. Уморит, помяни мое слово, - выразительно глянув на Акутагаву, она, смягчив тон, добавила: - Горе убивает Юки. Надо приглядывать за ним.
- Знаю… - у губ Акутагавы появились скорбные морщинки. – Знаю.
Фынцзу, приблизившись к своему подопечному, обнадеживающе погладила его по плечу. Она ни с кем не говорила о том, что чувствует по поводу гибели Ива, однако, когда её сообщили о трагедии, ей стало плохо с сердцем. Фынцзу, как и все, поначалу отказывалась верить в его смерть: пусть она и недолюбливала его, но, как и все, подпала под очарование личности Ива, как и все она почему-то считала его неуязвимым. Ив мог представлять для кого-то смертельную опасность – и кому пришло бы в голову, что смерть может придти и за ним? Гибель Ива подкосила и Фынцзу, пусть она и не признавалась в этом.
- Завтра Юки уедет обратно в Колумбию, - счел нужным сообщить Акутагава.
- Ты дурак, если дашь ему уехать сейчас, - с досадой прокомментировала экономка.
- Не спорю. Очень может быть, - горько скривился мужчина.
Еще раз поблагодарив за ужин, он отправился наверх, в апартаменты.
В гостиной он обнаружил уже собранную дорожную сумку Юки – тот всегда путешествовал налегке, беря с собой только самое необходимое. Сам Юки лежал на постели, глядя куда-то сквозь стены; он не шелохнулся при появлении возлюбленного. Акутагава развязал узел галстука, скинул пиджак, забрался на постель и тесно прижался к возлюбленному.
- Как долго ты пробудешь на Галерасе? – прошептал он на ухо Юки.
- Трудно сказать. Все зависит от состояния вулкана, - ответил тот. – Пока есть угроза извержения, мы должны быть там. Впрочем, если деньги спонсора закончатся раньше, чем Галерас перейдет в активную фазу, то нашей группе придется уехать.
Акутагава крепче обнял его, обжигая дыханием кожу:
- Я буду очень скучать по тебе. Слышишь?
Юки, помолчав немного, счел нужным ответить на нежные слова:
- Я тоже буду скучать, - он скользнул пальцами по его руке, сжал ладонь.
Акутагава неторопливо развернул его к себе и принялся целовать. Он касался губ Юки с нежной осторожностью, как бы спрашивая его о том, хочет ли он продолжения. Тот не отвечал на поцелуи, но и не останавливал его. Наблюдая за Акутагавой из-под полуопущенных век, Юки пытался пробудить в самом себе отклик на его поцелуи и прикосновения. У них не было близости со дня смерти Ива - ни о каком сексе и речи не шло, слишком тяжело они переживали его гибель. Предстоящая разлука являлась подходящим поводом заняться любовью. Акутагава хотел этого, Юки ощущал его желание. Однако тело не вспыхивало страстью, равнодушно принимая ласки, а в душе у Юки нарастала жгучая боль.
Отстранив Акутагаву, он с отчаянием прошептал:
- Нет, нет… Прости, я не могу.
