– Наверняка вы знаете, что я, как и все журналисты здесь, работаю над историей Джейка Рейнольдса. И мне бросилось в глаза, что ваш отец умер в тот же месяц, когда Джейк покинул Молдон. На самом деле, когда я копнул немного глубже, оказалось, что он уехал почти в тот же день.
– Я не помню точную дату.
– Но он был вашим парнем, не так ли?
– Был.
– Итак, ваш отец умер. А потом ваш парень исчез.
– Он не исчез. Поехал навестить своих кузенов и решил не возвращаться.
– Но почему? Почему он не вернулся? Джейк как-то связан со смертью вашего отца? Поэтому вы расстались? Все говорят, что вы были так убиты горем, что в итоге уехали и поселились у подруги. Разве вам не нужны ответы?
Он подначивает меня. Я стараюсь не стискивать зубы, но чувствую, что мне хочется скрипнуть ими. Я не должна подавать никаких признаков того, что он меня разозлил. И мало того, я должна скрывать страх. Уверена, именно это он и высматривает – любой признак того, что в смерти отца есть нечто большее, нежели все считают. К тому времени, как стало известно, что Джейк уехал и не собирается возвращаться, смерть отца уже признали несчастным случаем. Это никогда не ставилось под сомнение – невинная поездка на Рождество в гости к кузенам.
– В восемнадцать лет мне было важно выяснить, почему Джейк меня бросил, но, честно говоря, это было давно, и я уже пережила это, – отвечаю я, стараясь сохранять спокойствие, как будто упоминание о том, что Джейк ушел, больше не сокрушает мое сердце. – Могу сказать лишь, что мой отец погиб из-за того, что сел за руль в нетрезвом виде, а Джейк провел вечер празднуя день рождения своей бабушки.
– Только мне кажется, что он не присутствовал на этом празднике до конца. Насколько я могу судить, он ушел перед самым закрытием паба, а это время примерно совпадает с временем смерти вашего отца, указанным в отчете коронера.
– Просто проверка фактов, говорите? – Мне интересно, насколько правдивы его слова. Сам ли он наткнулся на эту информацию, как утверждает, или сержант Роуз преподнесла ему ее на блюдечке? – Послушайте, это было очень давно. Люди многое забывают, и воспоминания путаются. Советую вам проверить свои источники.
– Уже проверил, – с ухмылкой говорит он. – Трижды перепроверял.
– В таком случае вам вообще не было нужды приходить и беседовать со мной, правильно? Раз уж вы считаете, будто у вас уже есть ответы на все вопросы… Спасибо и хорошего дня, – саркастически бросаю я и откланиваюсь.
Я рада, что он не пытается последовать за мной в сторону дома. С журналистами надо держать ухо востро – судя по моему опыту общения с другими людьми, причастными к крупным уголовным делам, «акулы пера» очень мало уважают частную жизнь и любые границы.
Внешне я, кажется, успешно сдерживаю свой страх, но когда вставляю ключ в замок, мне приходится сосредоточиться для того, чтобы рука не дрожала.
Классической музыки не слышно, и это свидетельствует, что мамы нет дома, но на всякий случай я проверяю сад. Ее нигде нет, и я приступаю к делу. Не знаю, что именно ожидаю найти, но я не могу просто сидеть и ждать, пока мне представится возможность расспросить ее. Я ищу доказательства того, что у Марка Рашнелла был роман с моей матерью. Если всего несколько дней назад я разгребала бардак, устроенный Максом, то теперь я его создаю.
Я в бешенстве.
Я осознаю, что в этот момент не контролирую себя. Обычно такая спокойная, такая собранная, я наконец-то не выдержала. Разрушения, которые я оставляю после себя по всему дому, – вещественное доказательство того, что я слишком долго вынуждала себя сохранять хладнокровие и больше не могу сдерживаться.
Начинаю с комнат, которые больше всего ассоциируются у меня с мамой. Ее спальня, кухня, салон. Пока что мне удается вытащить на свет только свои собственные воспоминания, которые я прятала довольно глубоко. Нет, не те, которые я воскрешала в памяти, когда Айя просила меня описать дом. Вместо них ко мне возвращаются другие, более болезненные сцены: то, как мама утверждала, будто обожгла бедра, споткнувшись на лестнице, когда несла из кухни в спальню миску с горячей водой, чтобы распарить лицо; то, как мы машинально включали телевизор, если мама и папа вечером уходили наверх раньше нас.
Я знаю, что, вероятно, никаких вещественных доказательств ее отношений с Марком найти не удастся – возможно, все это хранится в ее телефоне, – но раз уж я начала, то не могу остановиться. И вот я приступаю к остальным частям дома.
В кабинете нет ничего примечательного, но это меня не удивляет. Кабинет всегда был папиным личным пространством; было бы немного неуважительно оставлять следы присутствия маминого нового мужчины на его территории. Несмотря ни на что, мы были Стоунами, и это для всех было более весомым, чем правда. Мы думали, что это помогает нам скрывать истинное положение вещей, и продолжали делать это даже после его смерти. Сейчас, пробираясь через дом, переворачивая его вверх дном и выворачивая наизнанку, я разрушаю эти внутренние иллюзии. Комната за комнатой, слой за слоем, ложь за ложью.
Этот дом.
Наша семья.
Все это фальшивка.
